Концерт для глухой вдовы

Концерт для глухой вдовы

Нет, пожалуй, другого такого свойства человеческой природы, которое в ходе веков дало бы такое обилие метаморфоз, как Глупость.

Уже в 1494 году в сатирической поэме «Корабль дураков» немецкий писатель Себастьян Брант насчитал свыше ста видов Глупости. Казалось бы, можно и остановиться. Но лучшие умы верили, что Глупость бесконечна. И Эразм Роттердамский в «Похвале глупости» существенно расширяет коллекцию. При этом Глупость у Эразма всевластна.

«Глупость создает государства, поддерживает власть, религию, управление и суд». Говоря о баснях и мифах, посредством которых Глупость правит миром, Эразм выделяет особое свойство глупости (тому, собственно, и посвящена наша статья) — «посредством… чепухи этого сорта приводить в движение исполинского мощного зверя — народ».

Немало потрудились над исследованием Глупости и наши соотечественники — Гоголь, Салтыков-Щедрин, создавшие целую галерею отечественных «глуповцев». Глупость отнюдь не обошла и нашего советского подворья. Более того, судя по достигнутым результатам, она обрела новые, характерные именно для нашей эпохи свойства и черты. Одним из таких новейших проявлений Глупости следует, безусловно, считать кампанию по борьбе с идеей «всемирного гражданства» (по выражению В. Даля), иными словами, с космополитизмом.

Надо заметить, что и в былые времена борьба Глупости с Разумом велась отнюдь не бескорыстно. Когда братья-иезуиты тащили свои просвещенные жертвы на костер или жгли их каленым железом, они больше заботились о поддержании в народе страха перед властью церкви, нежели о спасении заблудших душ. Следовавшие у нас в 40-е и 50-е годы идеологические кампании по травле космополитов тоже преследовали далеко не филантропические цели. Ставкой в бесовских этих игрищах были контроль над сознанием человека, а следовательно, власть. И чем сложнее становилось экономическое и социальное положение в стране, чем дальше человек оттеснялся от народовластия, тем настойчивее и громче звучало похвальное слово Глупости. Тем больше был соблазн изолировать разум отечества от мирового разума.

«Торричеллиева пустота»

В 1924 году не стало Ленина. К 1927 году было окончательно похоронено ленинское экономическое детище — нэп. Советская Россия, стремившаяся при Ленине вернуться в Европу (в этом весь смысл Генуэзской конференции), теперь, под знаменем сталинизма, начала с упорной последовательностью возводить вокруг себя заборы. Выражение «граница на замке» приобретает новый смысл. Пограничник, граница становятся ключевыми словами патриотической пропаганды. О пограничниках слагают песни, пишут книги, из них делают героев. Пограничный пес Джульбарс из одноименного кинофильма затмевает славу популярных киноактеров. Понятие «государство» все больше вытесняет из общественной жизни понятие «человек».

Чтобы держать народ и его интеллигенцию в повиновении, помимо террора, используется духовная автаркия — политическая, культурная и идейная изоляция страны. Шестая часть планеты начинает жить по законам «торичеллиевой пустоты» — давление жизненных тягот, бескормицы, тесноты, идеологических понуканий «уравновешивается» давлением страха.

В декабре 1931 года в Москву приезжает немецкий писатель Эмиль Людвиг. Его хобби — биографии великих людей. Что ж, у Сталина к этому времени имеются за спиной кое-какие из «свершений»: всеобщая коллективизация, например. Дома его уже называют великим.

Но чванливая заграница пока не испытывает к нему особого пиетета. Для буржуев он всего лишь властитель страны, занимавшей шестое место по выплавке чугуна и девятое по производству электроэнергии. Внимание известного писателя льстит. Европа, кажется, начинает понимать, с кем она имеет дело. Людвигу многое позволено. Он иностранец. Ни один человек в Советском Союзе не осмелился бы задать Сталину такой вопрос.

Людвиг: Мне кажется, что значительная часть населения Советского Союза испытывает чувство страха, боязни перед Советской властью и что на этом чувстве страха в определенной мере покоится устойчивость Советской власти.

Сталин: Вы ошибаетесь… Неужели вы думаете, что можно было бы в течение 14 лет удерживать власть и иметь поддержку миллионных масс благодаря методу запугивания, устрашения? Нет, это невозможно. Лучше всех умело запугивать царское правительство…

Людвиг: Но ведь Романовы продержались 300 лет.

Сталин лукавит. Он знает, что страхом пропитана вся страна. Профессор Бородин, герой пьесы А. Афиногенова «Страх», поставленной в 1931 году, говорит: «…80 процентов всех обследованных живут под вечным страхом окрика или потери социальной опоры. Молочница боится конфискации коровы, крестьянин — насильственной коллективизации, советский работник — непрерывных чисток, партийный работник боится обвинения в уклоне, научный работник — обвинения в идеализме, работник техники — обвинения во вредительстве. Мы живем в эпоху страха».

Сталин знает о пьесе. С его соизволения она ставится в театре. Зачем скрывать? Пусть о страхе говорят открыто. Пусть страх перестанет быть патологией. Пусть он станет нормой советского образа жизни.

Black and white

Страху, нищете, голоду, политическим процессам, охоте на вредителей, лагерным и заводским баракам нужен весомый противовес. Противовесом этим уже не может быть ни мясо, ни молоко, ни яйца, ни мануфактура, ни обувь. Все это уже переходит в категорию вечного дефицита. Искусственное «изобилие» елисеевского гастронома с икрой, селедкой «залом», с белорыбицей поддерживается мизерной зарплатой миллионов рабочих и крестьян.

Но в резерве власти оставалось уже испытанное средство — идеология. Средство это почти не требовало капиталовложений, но при умелом пользовании давало почти незамедлительный результат.

На этот раз из «широких штанин» Сталин вытащил еще недавно «запретное оружие» — русский патриотизм. Еще недавно, отмежевываясь от собственной истории, велели ей начинаться с октября 1917 года, еще недавно отправляли на свалку истории «народы, царства и царей». Теперь же потребовались «великие предки»: Александр Невский, Дмитрий Донской, Иван Грозный, Петр I, Иван Сусанин, гражданин Минин и князь Пожарский. Прославлять отечество стало не только позволительно, но и похвально. Равно как похвальным становится и принижать, и даже высмеивать другие государства и народы.

В цикле «Стихи об Америке» («Сифилис», «Блэк энд уайт», «Порядочный гражданин») неприязнь к загранице, которой прежде Маяковский не грешил, выпирает с поразительной и гневливой отчетливостью, политически перекликаясь с оценками Сталина.

Если глаз твой

        врага не видит,

пыл твой выпили

        нэп и торг,

если ты

        отвык ненавидеть, —

приезжай

        сюда,

                в Нью-Йорк.

Мир начинает делиться на «блэк энд уайт», на белое и черное. Цветовую слепоту, описанную Дж. Дальтоном, навязывают советскому человеку, Невиданная по масштабам хирургическая операция над зрением, проведенная сталинскими идеологами, приводит к массовому, коллективному дальтонизму. Один из самых терпимых, универсальных, открытых и «коммунотарных», по выражению Н. А. Бердяева, народов доводится до состояния перманентной и чванливой ксенофобии.

Молчи, Европа,

        дура сквозная!

Мусьи, — заткните ваше орло.

Не вы — я уверен, — не вы, —

        я знаю —

над вами смеется товарищ Шарло.

Жирноживотые.

        Лобоузкие.

Европейцы,

                на чем у вас пудры пыльца?

Разве

        эти

                чаплинские усики

не все,

        что у Европы

                осталось от лица?

Восхвалению подлежит все советское — от домн Магнитки до паспорта, поруганию — все заграничное: от Парижа до Нью-Йорка. Народы, с которыми Россия худо ли, бедно ли, но строила общую цивилизацию со времен принятия христианства, третируются как «незрелые», классово и социально отсталые. Идет откровенная и беспардонная фальсификация реальности.

Чем кровавее годы, тем громче велят звучать патриотическим фанфарам. Борьба с космополитизмом круто замешивается на политике. При этом вся советская символика и фразеология направлены на то, чтобы сплавить воедино образы вождя и Отечества. Сталин, объявивший себя «Лениным сегодня», требовал полной своей идентификации с партией и государством. Всякий, кто осмеливался подвергнуть сомнению этот идеологический софизм, лишался права на существование.

В одной из пьес Ф. Дюрренматта последний римский император Ромул Августул говорит: «Когда государство начинает убивать людей, оно всегда называет себя родиной». Формула сохранения власти, известная со времен Древнего Рима и нашедшая свое, пожалуй, наиболее законченное обрамление в известном трактате Никколо Макиавелли «Государь», широко применялась Сталиным. Пользуясь рецептами Макиавелли, Сталин достиг полного, по словам Маркса, освобождения политики от морали.

Кампания борьбы с космополитизмом была лишь одним из эпизодов борьбы Сталина с интеллигенцией. Неприязнь Сталина к интеллигенции не случайна. В силу универсальности своих знаний и своей психологии интеллигенция оставалась тем нервом, который, несмотря на все предыдущие ампутации и чистки, продолжал связывать мыслящую Россию с мыслящей Европой. Чтобы подготовить страну к завершению чистого эксперимента «построения социализма в одной отдельно взятой стране», необходимо было убить этот «европейский нерв».

Опасная для судеб страны политика отталкивания космополитической Европы и самоизоляции с особой очевидностью проявляется в 1939 году на XVII съезде ВКП(б). Европа уже дышит пожаром. Ко времени съезда в мировую войну втянуты страны с населением около 500 миллионов человек. Война подступает к порогу СССР.

Здравый смысл подсказывает партии правильный путь: поиск союзников. В условиях грозящей опасности XVIII съезд дает зеленый свет «укреплению деловых связей со всеми странами». Казалось бы, что разум наконец побеждает. Однако собственная речь Сталина на XVIII съезде по-прежнему дышит ненавистью к внешним и внутренним врагам.

«Троцкистско-бухаринская кучка шпионов, убийц и вредителей, пресмыкавшаяся перед заграницей, проникнутая рабьим чувством низкопоклонства перед каждым иностранным чинушей и готовая пойти к нему в шпионское услужение, — кучка людей, не понявшая того, что последний советский гражданин, свободный от цепей капитала, стоит головой выше любого зарубежного высокопоставленного чинуши…»

Тем фактом, что восемь месяцев спустя, в декабре 1939 года, Советский Союз исключили из Лиги наций, мы обязаны не только «финской кампании», но и в немалой степени специфическому пониманию Сталиным «укрепления деловых связей со всеми странами». Зачисление в космополиты и шпионы всех, кто сочувственно относился к сотрудничеству с заграницей, едва ли могло вызвать доверие Запада к «сталинской миролюбивой политике».

Суперидеологизация внутренней и внешней политики мешала распознать контуры реального врага вплоть до самого начала Великой Отечественной войны.

Хороша страна Болгария!..

Классовый догматизм был столь силен, так глубоко укоренился в сознании советского общества, что даже трагическая, поставившая страну на грань национальной катастрофы война не повлекла за собой философского и политического осмысления пережитого. В оценках результатов войны по-прежнему преобладали не исторические, а идеологические критерии. Неудивительно, что едва над разрозненными городами и нивами России умолк грохот орудий, как в действие была вновь приведена тяжелая артиллерия идеологии. С той только разницей, что идеологические «катюши» били по собственному народу.

Солдатам, вернувшимся домой, поспешили напомнить: «Хороша-де страна Болгария, но Россия лучше всех!»

Пропагандисты принялись втолковывать дошедшим до Берлина воинам-победителям необходимость повышенной идеологической бдительности. «В период войны десятки миллионов людей проживали на территории, временно захваченной врагом. Миллионы людей были угнаны гитлеровцами в Германию. Много советских военнослужащих находились в плену. Все эти люди были оторваны от Родины…»

Недоверие вызывают даже коммунисты, вступившие в партию в годы войны. Более трех миллионов солдат, вступивших в партию под огнем немецких гаубиц, оказывается, «не сумели получить необходимой теоретической подготовки» и нуждались в усиленной идеологической терапии.

Сталину, однако, уже казалось недостаточным отгородить Россию от мира и Европы. Ему потребовалось поставить перегородки и внутри собственной страны.

Война 1941–1945 годов, так же как и Отечественная война 1812 года, оставила в народе и его интеллигенции глубокий нравственный след. Равно как освободительная война против наполеоновских захватчиков, поход русских войск в Европу вплоть до Парижа всколыхнул в народе веру в освобождение от крепостного гнета, так и жертвенная победа советских солдат в Великой Отечественной войне породила надежды на лучшую долю. Среди солдат, возвращавшихся в разоренные деревни и истосковавшихся о мирном труде хлебопашцев, ходили упорные слухи о том, что землю раздадут крестьянам, что облегчат налоги, что выдадут на руки паспорта. Энтузиазм, охвативший народ после войны, объяснялся не только естественной гордостью за победу, но и верой в то, что пролитая кровь «зачтется», что действительно «жить станет лучше, жить станет веселей», как обещал Сталин.

Вера в лучшую жизнь была для властей обоюдоострой: с одной стороны, она порождала трудовой энтузиазм, с другой — порождала надежды. Вообще всякая вера, кроме веры в собственный гений вождя, представлялась Сталину опасной. А что если надежды не сбываются? При той экономике, которую поставил на ноги Сталин, они и не могли сбыться, ибо она зиждилась на «философии нищеты». При отсутствии материальных стимулов стране нужен был другой допинг. Сталин находит его в старом принципе английской колониальной политики: «разделяй и властвуй».

Война, в которой бок о бок, плечо к плечу, не заглядывая в метрики, сражались русские и грузины, евреи и татары, украинцы и казахи, дала удивительный сплав не хрестоматийного, а реального братства. Пожалуй, никогда еще на протяжении истории многонациональный советский народ не ощущал себя таким без ложного пафоса единым. Межнациональные браки становятся обычным явлением. В школах нет и намека на расовый прищур. Народ не считал и не собирался считать, кто больше пролил крови в войну. Считать и делить начал Сталин. Прошедших через войну солдат генералиссимус делит на тех, кто был в окружении и кто не был, на тех, кто прошел через плен и кого минула эта страшная чаша. Виновными оказываются и целые нации — крымские татары, чеченцы, ингуши… В массовом порядке депортируются западные украинцы, жители Прибалтики.

Делается и очередная попытка отделить народ от своей интеллигенции и стравить между собой отдельные группы интеллигентов.

Прокачка износившихся за время войны идеологических тормозов охватывает все сферы жизни. В феврале 1948 года начинается очередная промывка: теперь очередь дошла до музыки. И опять все та же характерная черта идеологической работы: в назидание всему народу публично секут интеллигенцию. На этот раз громят «противников русской реалистической музыки, сторонников упадочной, формалистической музыки». В сущности, с некоторыми музыкальными нюансами идет травля «космополитов». «Среди части советских композиторов, — говорится в Постановлении ЦК ВКП(б) „Об опере „Великая дружба“ В. Мурадели, — еще не изжиты пережитки буржуазной идеологии, питаемые влиянием современной упадочной западноевропейской и американской музыки“». Виднейших советских композиторов, создавших в годы войны известные всему миру шедевры симфонической и инструментальной музыки — Шостаковича, Прокофьева, Хачатуряна, Мясковского, Шебалина, Шапорина, Глиэра, Кабалевского, — обвиняют в антинародности, в том, что они «ведут на деле к ликвидации музыки». По уже заведенному ритуалу десятки известных советских композиторов, музыковедов, музыкальных критиков вынуждены пройти «очистительную» процедуру самошельмования. Ритуальное чистилище открывает верховный идеологический жрец Сталина А. Жданов. Вышедший в апреле 1948 года первый номер журнала «Советская музыка» не оставляет сомнения в том, чего, собственно, власть требует от советских композиторов. В качестве высших образцов музыкального творчества в журнале приводятся «нотные приложения» — три лучшие песни о Сталине: «Кантата о Сталине», «Песня о Сталине» и «Величальная И. В. Сталину». Народу предлагалось петь «спокойно, торжественно, мужественно».

Величаем мы сокола,

Друга лучшего нашего,

Величаем мы Сталина —

Всенародного маршала.

Постановление от 10 февраля 1948 года было своего рода увертюрой к новому этапу идеологического выхолащивания культуры. К этому времени под руководством А. Жданова идеологический аппарат достиг желаемой цели — «абсолютной идейной простреливаемости» советского общества.

Новый 1949 год открылся травлей «безродных космополитов». Пристрелку повели по театрам и редакциям журналов и газет. Но идеологический фосген быстро разлился и по другим делянкам советской культуры, пригибая к земле не только «безродных», но и «родных».

Огонь открыла «Правда». В статье «Об одной антипатриотической группе театральных критиков» газета жаловалась: «В театральной критике сложилась антипатриотическая группа последышей буржуазного эстетства, которая проникает в нашу печать и наиболее развязно орудует на страницах журнала „Театр“ и газеты „Советское искусство“. Эти критики утратили свою ответственность перед народом; являются носителями глубоко отвратительного для советского человека, враждебного ему безродного космополитизма!.. Им чуждо чувство национальной советской гордости».

Жалоба была, естественно, услышана. По творческим союзам тотчас же прокатилась серия сопроводительных «концертов». Исполнение велось по испытанной и хорошо отработанной схеме. Вначале звучало соло высокого творчески-должностного лица, потом контрапунктом шли выступления штатных клеймителей, потом робко и униженно звучали свирели кающихся космополитов. Иные просто каялись, другие, памятуя «поэтику» политических процессов 30-х годов, оговаривали себя, признаваясь в желании нанести вред советскому искусству, культуре или науке.

Борьба с космополитизмом чаще всего ассоциируется в нашей памяти с всплесками антисемитизма. Действительно, среди подвергнутых гонениям было немало критиков, писателей, ученых, философов, деятелей культуры еврейской национальности. Одним из наиболее одиозных случаев было шельмование известного советского экономиста Евгения Варги. Обвинение академика в антипатриотизме было тем более отвратительно, что многим сотрудникам института, который он возглавил, было известно, что единственный сын ученого погиб во время Великой Отечественной войны. Но такова была атмосфера тех лет, что никто из коллег не встал, никто не выразил протеста. Каждый из участников хулилища знал, что подай он голос, и тотчас же сам попадет в поминальный список антипатриотов. Е. Варга был обвинен в отступлении от марксизма-ленинизма, освобожден от должности директора института, а сам институт был реорганизован.

Была сделана попытка подобраться с сачком космополитизма и к физикам. Начали с обходных маневров, со статей в журнале «Вопросы философии», где ученых клеймили за преклонение перед западной наукой. Однако на собрании в институте, возглавляемом академиком А. Ф. Иоффе, обскуранты получили неожиданный отпор. Академик прямо заявил сидящим в президиуме идеологическим погромщикам: либо физикам будет дано право работать в своих лабораториях, либо лаборатории превратятся в место для митингов. Растерянные аппаратчики, не ожидавшие отпора, поспешили перенести заседание. Больше оно не возобновлялось. Разумеется, большую роль в том, что физикам была выдана «партийная индульгенция», сыграло то, что работы А. Ф. Иоффе были в значительной мере «завязаны» на оборону.

Между тем и травля академика Е. Варги, и «патриотический» шабаш, устроенный в Академии наук в Ленинграде (из состава Академии были исключены почетные члены из иностранцев — англичанин Дейл, норвежец Брок, американец Мюллер), и идеологические наскоки на А. Ф. Иоффе и П. Л. Капицу, если в этих случаях разобраться без национальных эмоций, показывают, что за кулисами спектакля по борьбе с «безродными космополитами» скрывалось нечто более зловещее, нежели очередной черносотенный рецидив.

Был ли Сталин расистом?

Существует расхожее мнение о том, что генералиссимус был отъявленным антисемитом. Характеристика эта вместе с тем нуждается в нюансировке. В семье Сталина антисемитизм специально не культивировался. В противном случае им были бы заражены и дети. Этого, однако, не случилось. Вспомним, что первой любовью дочери Сталина Светланы был еврей Алексей Каплер, известный советский киносценарист, что первым мужем Светланы был Григорий Морозов, тоже еврей. Вспомним, что и сын генералиссимуса Яков Джугашвили во втором браке был женат на еврейке Юлии Исааковне Мельцер. Будь Сталин проще, носи его национальные антипатии более «животный», примитивный характер, он, думается, нашел бы достаточно веское слово или метод, чтобы воспрепятствовать этим бракам.

Нелишне вспомнить и историю, когда Советский Союз вместе с США при известном сопротивлении Великобритании активно содействовал созданию Израиля. СССР был одной из первых великих держав, признавших новое государство.

Когда начинаешь анализировать бесконечную череду злодеяний Сталина с точки зрения демографической и национальной, приходишь к мысли о том, что Сталин антисемитом был не больше, чем он был, например, антитатарином, антикалмыком, антигрузином, антиприбалтом или антиславянином. В сущности, весь советский народ независимо от национальной принадлежности и вероисповедания был для Сталина лишь оглушенной и ослепленной массой, которую он «прогревал» в нужные ему моменты до критической температуры. Показательны в этой связи слова генерала де Голля, которые он записал в своих мемуарах уже после смерти тирана: «…Революция, партия, государство, война — все это было для него лишь средством власти. И он достиг ее, используя в полную меру собственное толкование марксизма и тоталитарный нажим…»

Преувеличивать личный антисемитизм Сталина значило бы вольно или невольно способствовать распространению воззрения о том, что в трагедиях всех без исключения народов СССР виновата «паранойя» вождя, с манией преследования, с чрезмерной гордыней, с антисемитизмом и так далее. Это значило бы за одним грехом не видеть того главного, что вызывало повторяющиеся на протяжении всех лет сталинизма идеологические судороги, из которых борьба с космополитами была лишь одной из серии. Это значило бы в конечном счете упрощать Сталина и соответственно обрекать преодоление сталинизма на облегченный путь осуждения частностей. За всеми всплесками «патриотизма» и антисемитизма, за всеми приступами ксенофобии (после войны в СССР были запрещены браки с иностранцами) у Сталина всегда и во всем стояла капитальная политическая идея. Идеей этой была власть. Власть, полученная не от народа, власть узурпированная, следовательно, защищенная не демократией, а насилием, требовала от вождя и его окружения постоянной бдительности, постоянного поиска врагов. В этом суть всех без исключения трагедий послеленинского периода.

Обыватель видел и видит в шельмовании академика Варги, театральных критиков один из эпизодов «еврейского погрома». Но историк обновляющейся России (а перестройка всех нас сделала историками) не может не усмотреть в кампании борьбы с космополитизмом более широкого явления — погрома идеологического. Е. Варгу громили не за метрики, а за то, что он, ортодоксальный марксист, свято веривший в догму абсолютного и относительного обнищания рабочего класса при капитализме, наблюдая экономическую эволюцию в мире, после второй мировой войны пришел к выводу, что система капитализма способна приспосабливаться к изменяющимся условиям и противостоять кризисам. Сталин мог закрыть глаза на «межнациональные браки» своих детей. Политик Сталин не мог простить экономисту Варге того, что не прощая ни русским, ни грузинским, ни еврейским ученым: посягательства на мифы, которые лежали в основе его власти.

Академика Леона Абгаровича Орбели невозможно было уличить в том, что он еврей, однако в 1950 году его, ближайшего сподвижника И. П. Павлова, в разгар кампании борьбы с космополитизмом обвинили в том, что он протаскивает в девственно чистую советскую науку вредные бациллы «менделизма-морганизма». В период 1948–1950 годов отступниками и антипатриотами были объявлены почти все крупнейшие ученые — биологи и физиологи невзирая на лица и фамилии: академики А. Жебрак, П. Жуковский, И. Шмальгаузен, Л, Орбели, А. Сперанский… Враждебной патриотическому павловскому учению об условных рефлексах была объявлена школа грузинского физиолога академика И. Бериташвили.

Рассыпанные в позднейших мемуарах свидетельства об антисемитском червячке, точившем Сталина, и даже ссылки на документы (как, например, у К. Симонова), не так уж много проясняют. Сталин и его эпоха оставили после себя так много преступных документов и злодейств, что в общем потоке крови советских людей едва ли можно (да и едва ли этично считаться трагической этой кровью) разглядеть кровавые ручьи тех или иных народов. Сталину нужно предъявлять общий счет за преступление против человечности, а не разрозненные национальные фактуры.

Жупел космополитизма в его руках был таким же политическим оружием, как в более ранние времена троцкизм, левый и правый уклон или «рабочая оппозиция». В своем личном окружении Сталин мог быть весьма терпимым к евреям, выделяя и приближая людей в зависимости не от национальности, а от той утилитарной пользы, которую он мог из них извлечь. В течение долгого времени ближайшим соратником Сталина и членом Политбюро был Лазарь Каганович; виднейшим идеологом периода сталинизма, внесшим заметный вклад в сталинскую школу фальсификации истории, был академик Исаак Израилевич Минц (Госпремии СССР за 1943 и 1946 годы). Многие годы сталинской внешней политикой ведал блестящий советский дипломат Макс Валлах, более известный, истории под именем Максима Максимовича Литвинова. Среди любимых кинорежиссеров генералиссимуса (а Сталин очень любил и ценил кинематограф) было много евреев. На первый взгляд убедительно звучит утверждение, что политический террор Сталина был направлен прежде всего против евреев: Троцкого, Зиновьева, Каменева (левая оппозиция). Но, с другой стороны, так называемая «правая оппозиция», с которой Сталин расправился с не меньшей свирепостью, сплошь состояла из русских: Бухарин, Рыков, Томский.

Каннибалы XX века

В Америке тоже громили космополитов. Только за океаном «охота на ведьм» имела не столько национальный, сколько политический привкус — охота велась на «левых», на либералов. Смыкались в одном: и в Москве, и в Нью-Йорке «отстреливали» прежде всего интеллигенцию. Идеология была разной, а свечи гасили одни. В московских газетах громили литераторов, чьи метрики обнаруживали изъяны по «пятому пункту», а в Голливуде свирепствовала Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности, выискивая сценаристов и режиссеров, вздумавших показать русских «с человеческим лицом». Травле подверглись и американские ученые. По оценкам газеты «Нью-Йорк таймс», от 20 до 50 тысяч американских исследователей и инженеров были отстранены от научной деятельности. Среди них было значительное число ученых еврейской национальности, бежавших из нацистской Германии. Известный американский ученый Артур Комптон (теоретик в области электромагнетизма, «эффект Комптона») писал по этому поводу: «Значительное число наших лучших ученых покинули нацистскую Германию, поскольку наука там не была свободной. Я спрашиваю теперь, не повторяется ли эта ситуация в Америке?»

Гонениям подвергалась и часть дипломатического корпуса США, в частности те дипломаты, которые во время войны поддерживали контакты с Советской Россией. В шпионаже в пользу СССР был обвинен даже бывший советник президента Рузвельта, один из организаторов Ялтинской конференции, Алжер Хисс. В Москве кампанией борьбы с космополитами дирижировал генералиссимус Иосиф Сталин. В Америке «охоту на ведьм» раздувал сенатор Джозеф Маккарти. Общими были не только имена. Сталинизм и маккартизм роднят не только суффиксы. У них единая суть: мракобесие, рядящееся в одежды идейного пуританизма; у них общая ненависть — интеллигенция и разум; у них общее оружие — ложь, запугивание, террор. И для того, и для другого идеология — не сумма воззрений, а адская сковорода, которую они раскаляют, чтобы «поджаривать» своих противников.

В первые годы своего диктаторства, когда Сталина никто еще не воспринимал как «гения всех времен и народов», Иосиф Виссарионович проявлял трогательную заботу о своем международном «реноме». Волны расовой ненависти в ту пору исходили прежде всего от Германии. Мировая интеллигенция еще смотрела на Россию как на оплот демократии и гуманизма. В январе 1931 года Еврейское телеграфное агентство из Америки обратилось к Сталину с вопросом о его отношении к антисемитизму. Сталин ответил в свойственной ему немногословной манере: «Национальный и расовый шовинизм есть пережиток человеконенавистнических нравов, свойственных периоду каннибализма. Антисемитизм как крайняя форма расового шовинизма является наиболее опасным пережитком каннибализма. Антисемитизм выгоден эксплуататорам как громоотвод, выводящий капитализм из-под удара трудящихся».

Громоотвод нужен был и самому Сталину, и его наследникам.

Возрождение после непродолжительной оттепели неосталинизма потребовало новых, усиленных доз идеологического допинга.

«Отыквление» разума

Несколько лет назад довелось мне побывать на любопытном концерте авангардной музыки. Концерт давался на окраине Парижа в новом культурном центре, построенном на месте бывших скотобоен. И действительно, вокруг все напоминало о старом, совсем не авангардном Париже — низенькие дома, узенькие улочки, крохотные «народные» ресторанчики, сохранившие в названиях аромат той эпохи, когда оптовая мясная торговля еще не была выведена за пределы столицы, — «Бычья голова», «Баранья котлета», «Антрекот»…

Помню, мы вышли с товарищем после концерта с ощущением, что присутствовали при разъятии огромной бычьей туши: вероятно, ухо наше, с детских лет приученное к гармониям Петра Ильича Чайковского, было плохо приспособлено к жестким диссонансам Шенберга и Штокхаузена. Но самое большое впечатление на нас произвел «Концерт для глухой вдовы». Во время исполнения не было издано ни единого звука.

Вздымались смычки, вдохновенно бегали по клавишам рояля пальцы, надувала щеки группа тромбонов, метались фалды дирижерского фрака, но в большом зале царила глухая тишина.

Подумалось, что, по сути дела, вся идеологическая работа в период Брежнева — Черненко была «концертом для глухой вдовы», в котором раздутый до гигантских размеров идеологический оркестр исполнял одну патриотическую партитуру за другой, а народ, оглушенный беспрерывными проработками и указаниями, глухо и презрительно молчал. В сущности, он был низведен до уровня «глухой вдовы», с апатией и бессилием взиравшей на то, как дирижеры идеологического оркестра ставят на пюпитр все новые и новые опусы.

Опусам этим несть конца. Только в сборнике документов «Об идеологической работе КПСС», охватывающем скромный срок нашей истории в десять лет, можно насчитать около 70 разного рода идеологических постановлений «о порядке…», «об устранении…», «о мерах по…», «об улучшении…». Большинству из них, конечно, далеко до ждановского шедевра 1946 года, ошельмовавшего А. Ахматову и М. Зощенко, — этой «9-й симфонии» идеологии. В сравнении с ним все более поздние творения выглядят камерными, почти интимными пьесами для одного какого-нибудь инструмента — для кино, для музыки, для критики, для философии, для науки…

Интеллектуальная пустота этих идейных наставлений может соперничать лишь с моральным падением тех, кто их вдохновлял. Народ укрывался от этого подавляющего волю «охвата» единственно возможным способом: откровенно игнорируя постановление 1972 года «О мерах по усилению борьбы против пьянства и алкоголизма».

И чем меньше мы верили нашим идейным жрецам, тем настойчивее они убеждали нас, что они и мы «самые-самые», что «зато мы делаем ракеты», что в рассуждении балета «мы впереди планеты всей». Чем ниже опускалась страна в бездну безнравственности, всепроникающего холуйства и воровства, тем щедрее был дождь золотых звезд, тем сильнее хотелось, чтобы нас любила и ценила заграница (раз уж мы устали любить сами себя). И вот уже после каждого дружеского визита, после каждого «эпохального» заявления или очередной «мирной инициативы» журналисты, расквартированные за границей, получали тонкие намеки, что нужно «дать отклик», изобразить восторг, рапортовать о мгновенном и широком одобрении мировой общественностью «важной, исторической инициативы». Удивительный парадокс: борьба с космополитизмом, оплевывание заграницы превратилось в свою противоположность — в заискивание перед иностранцем в самом дурном «интуристовском» вкусе. Ну как не воздать «похвалу глупости», которая не устает преподносить нам все новые и новые сюрпризы!

В «Беседах о том, что есть сын отечества» великий Александр Радищев писал: «Имя сын Отечества принадлежит человеку, а не зверю или скоту или другому бессловесному животному».

Всякий раз, когда власть предержащие начинали ощущать опасность своим привилегиям, они вели атаку на разум, на просвещение, стремясь низвести человека до состояния бессловесного существа. Борьба с космополитизмом была лишь одной из разновидностей борьбы с разумом. Сталинские и ждановские идеологические садовники не изобрели ничего нового: они действовали по принципу, описанному в сатире Сенеки на смерть императора Клавдия «Отыквление», стремясь превратить вместилище разума в сосуд для семечек.

Есть два способа удерживать контроль над народом. О терроре мы уже слышали много. Но террор для власти — оружие обоюдоострое. Опыт террора в России свидетельствует о том, что он рано или поздно оборачивает свое жало против самих же властителей и террористов. И в этом смысле брежневское и сусловское «отыквление» разума было безопаснее. Борьба с космополитами как с людьми, «подключенными» не только к национальной культуре, но и к мировым потокам мысли, была таким образом одним из методов самосохранения деспотической власти, понимавшей, что самый могущественный враг тирании есть разум. Когда Екатерина II во время Французской революции требовала от русского посла во Франции Смолина, чтобы тот ускорил выезд русских из Парижа, ею владел панический страх, что идеалы революции вселятся в умы русских космополитов и доберутся до России. Стремление Сталина уничтожить после войны «перемещенных лиц», его подозрительность к военнопленным, гонения на русских эмигрантов, вернувшихся после войны из патриотических соображений в Россию, — все это продиктовано тем же страхом перед мировым опытом и мировым разумом.

Кстати, ждановские идеологи извратили и само понятие «космополит», насытив его ядом ненависти. Вместе с тем и в европейской, и в русской классической традиции под космополитизмом подразумевалось совсем иное: приверженность идеям всемирного братства и разума. Космополитами были Эразм Роттердамский, французские философы-просветители, Гейне, Гете, Чаадаев, Герцен, Карамзин… Российский «патриот» Николай I не пускал за границу Пушкина, бывшего по универсальности своего духа европейцем и страдавшего от навязанного ему патриотического домоседства. Владимир Ленский, один из самых поэтичных героев Пушкина, — характерный представитель русской космополитической молодежи середины XIX века — «с душою прямо геттингенской».

В романе Ромена Роллана «Жан-Кристоф» под космополитами имеется в виду интернациональное общество, собиравшееся в Париже. Русские революционеры, подолгу жившие в эмиграции и вращавшиеся в интернациональной среде, были, в сущности, космополитами. В представлении левой западноевропейской интеллигенции понятия «космополит» и «социалист» фактически идентичны. Известный английский писатель Герберт Уэллс во время беседы со Сталиным 23 июня 1943 года говорит: «Я много занимался последние годы и много думал о необходимости пропаганды идей социализма и космополитизма…»

В истории России были периоды, когда умная власть широко пользовалась мировым опытом разума и культуры для блага и усиления отечества. Традиции космополитизма заложил Петр I своим «Великим посольством». Можно спорить относительно методов, которыми Петр I насаждал в России космополитизм, но свет и разум, который лился в Россию через прорубленное Петром «окно в Европу», может вызывать страх лишь у самых непримиримых поборников «национального отыквления».

Замечательным свидетельством культурного и духовного единения России и Европы являются «Письма русского путешественника» Н. М. Карамзина. Известные советские историки культуры Ю. М. Лотман и Б. Успенский писали о том, что после Петра русский путешественник перестал быть «любопытным скифом» в чуждом ему мире цивилизации. Многочисленные «русские путешественники» обнаруживают, что «Европа не была ни спасением, ни гибелью России, она не отождествлялась ни с Разумом, ни с Модой, ни с идеалами, ни с развратом, она стала обыкновенной, понятной, своей, а не чужой». Вся концепция взаимосвязей России и Европы у Карамзина вытекает из веры в единство путей развития человечества.

Напрасно пугают нас сторонники сидения в русских теремах опасностью размывания национальной культуры. Замыкание в узких рамках национального ведет не к укреплению, а к оскудению культуры и в конечном счете к ее унижению. Петр Чаадаев имел основания острить по поводу манеры К. Аксакова одеваться до того по-русски, что на улице его принимали за персиянина. Исследования последних лет, проведенные ЮНЕСКО по национальной самобытности, указывают на то, что взаимное обогащение культур служит не оскудению, а развитию национальной культуры и сознания. На это же обстоятельство ранее указывали крупнейшие русские мыслители: Ф. Достоевский, Н. Бердяев, Н. Федотов, В. Вернадский. Один из героев Ф. Достоевского, через которого писатель высказывает многие свои мысли, Версилов, говорит: «Русский… получил уже способность становиться наиболее русским именно лишь тогда, когда он наиболее европеец… Я во Франции — француз, с немцами — немец, с древним греком — грек, и тем самым, наиболее русский. Тем самым я — настоящий русский и наиболее служу для России…»

Зря пугают нас выпущенные в эпоху идеологического оскопления справочники, что, дескать, «космополитизм является оборотной стороной агрессивного буржуазного национализма и враждебной противоположностью пролетарского интернационализма». Шельмованию человека, слов и идей наступает конец. Мракобесие еще таится в складках наших старых одежд. Еще цел оркестр, оглушавший нас на протяжении десятилетий «концертами для глухой вдовы». Сыскались бы и солисты…

«Вечная память и слава Верховному Главнокомандующему великой армии труда! Простите, товарищ Сталин, что допустили сегодняшнее. Уверены, что правда истории восторжествует…» — записала в книге отзывов Нина Андреева, совершившая недавно паломничество в музей Сталина в Гори.

К счастью, в обновляющейся России растут новые силы. Размышления М. С. Горбачева с трибуны ООН о «верховенстве общечеловеческой идеи», о нелепости «закрытых обществ», о многовариантности общественного развития возрождают традиции русского просвещения. На смену идеологии разобщения идет философия единства.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.



Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг:

2015 — Рождественский концерт

Из книги автора

2015 — Рождественский концерт Концертный альбом в ДК Ленсовета СПб 08.01.2015 01. Господин горных дорог 02. На север 03. Королевна 04. Дорога сна 05. Золото тумана (премьера) 06. Невеста полоза 07. Никогда (премьера) 08. Рапунцель 09. Зима 10. Мельница & Э.Шклярский — Радость


Да услышит глухой, да увидит слепой

Из книги автора

Да услышит глухой, да увидит слепой Можно долго и нудно злопыхать, спрятав, подобно страусу, голову в песок, по поводу принадлежности земного человечества к космическому сообществу цивилизаций, но это не может изменить основополагающего факта – нашего вселенского


НЕОБЫКНОВЕННЫЙ КОНЦЕРТ

Из книги автора

НЕОБЫКНОВЕННЫЙ КОНЦЕРТ Все началось с открытки, на которую поначалу Михаил Силыч Матвеев, знаменитый солист знаменитого театра, не обратил даже особого внимания. Артист был уже не молод, слава пришла к нему давно, и он едва успевал перечитывать обширную корреспонденцию,


Концерт для рецензий Повесть

Из книги автора

Концерт для рецензий Повесть Как Семеркин стал литсекретарем и рецензия первая Скрипя валенками по голубому снегу, Иван Иваныч торопился поскорей добежать до почтового ящика. Сквозь завесу синих сумерек расползается по ткани небес над городскими домами надежда.


Опыты унтер-офицерской вдовы продолжаются…

Из книги автора

Опыты унтер-офицерской вдовы продолжаются… Вице-премьер правительства Дворкович объявил, что в связи с намерением Евросоюза продлить санкции против России наше государство будет продлевать свои санкции против стран ЕС – так называемые встречные санкции. Я уже


«БЫЛ ГЛУХОЙ СЛУХ…»

Из книги автора

«БЫЛ ГЛУХОЙ СЛУХ…» В своем повествовании, сосредотачивая интерес главным образом на самой личности Солженицына, я не ставил задачей дать разбор или хотя бы развернутую оценку всех его произведений. Из них наиболее полное представление читатель получил об «Архипелаге


Глава XXXIII. В той степи глухой (1)

Из книги автора

Глава XXXIII. В той степи глухой (1) А между тем не стоит забывать, что граница России понемногу сдвигалась и в направлении территорий, ныне именуемых


Глава XXXIII. В той степи глухой (2)

Из книги автора

Глава XXXIII. В той степи глухой (2) Думаю, мало найдется несогласных с мыслью, что критерием недовольства туземцев вновь появившимися, да еще и претендующими на главенство, пусть в разных формах, пришельцами, везде и всегда является сопротивление. Индейцы прерий из года в год


21/1/2008 Концерт

Из книги автора

21/1/2008 Концерт Получать и тратить! Получать и тратить! Успеть распробовать. Пока не отняли всё опять и навсегда. Пока не рассеялось мерцающее, разноцветное облако соблазнов, не пало сугробами мокрой золы вокруг и до самого горизонта. Купи мобилу, купи комп, купи тряпку


Глава 14 Европейский концерт

Из книги автора

Глава 14 Европейский концерт После образования империи Бисмарку пришлось действовать в новых условиях не только во внутренней, но и во внешней политике. Обычно именно эта сторона его деятельности привлекает наибольшее внимание историков. Впрочем, уже современники


№ 235. О назначении трех предводителей для окончания дела вдовы и наследников Элиакум Геца

Из книги автора

№ 235. О назначении трех предводителей для окончания дела вдовы и наследников Элиакум Геца Суббота, отдел Эмор, 13 ияра 5562 (1802) года.По поводу тяжбы между вдовой Рашей и кагалом представители кагала вместе с экс-головами постановили: назначить выбором двух предводителей,


Концерт для Эрдмана с «Эрмитажем»

Из книги автора

Концерт для Эрдмана с «Эрмитажем» Клуб 12 стульев Концерт для Эрдмана с «Эрмитажем» КУЛЬТПОХОД Московский театр «Эрмитаж» продолжает своё благородное дело, знакомя зрителей с произведениями советских сатириков 20–30-х годов прошлого века: Хармс, Булгаков, Ильф и Петров,


Концерт для гобоя с литературой

Из книги автора

Концерт для гобоя с литературой Искусство Концерт для гобоя с литературой ПРИГЛАШАЕМ Для своей совместной программы «Триумф художественного вкуса» актёр Александр ФИЛИППЕНКО и музыкант Алексей УТКИН нашли определение удивительное и необычное –


Концерт по заявкам

Из книги автора

Концерт по заявкам Клуб 12 стульев Концерт по заявкам ИРОНИЧЕСКАЯ ПРОЗА Паровозов подошёл к краю сцены и протянул сидящему за роялем Пармезанскому тысячерублёвую купюру: – Шеф, прими заказ: сыграй «Владимирский централ»! Музыкант оторвался от клавиш и обречённо


«Руслан и Людмила. Концерт»

Из книги автора

«Руслан и Людмила. Концерт» По поэме А.С. Пушкина Проект "Открытая сцена", режиссёр Денис Азаров, в ролях: Ю. Скирина, М. Матвеева, Е. Левашова, М. Ливадина, Х. Зайфиди, М. Ардашева, Р. Синицын, К. Манаков, Д. Иванов, И. Замчалов, О. Гораев, А. Кочетков. Редкий случай, когда