Об одной ошибке художественной литературы

Об одной ошибке художественной литературы

Художественная литература всегда изображала мир преступников сочувственно, подчас с подобострастием. Художественная литература окружила мир воров романтическим ореолом, соблазнившись дешевой мишурой. Художники не сумели разглядеть подлинного отвратительного лица этого мира. Это – педагогический грех, ошибка, за которую так дорого платит наша юность. Мальчику 14–15 лет простительно увлечься «героическими» фигурами этого мира; художнику это непростительно. Но даже среди больших писателей мы не найдем таких, кто, разглядев подлинное лицо вора, отвернулся бы от него или заклеймил его так, как должен был заклеймить все нравственно негодное всякий большой художник. По прихоти истории наиболее экспансивные проповедники совести и чести, вроде, например, Виктора Гюго, отдали немало сил для восхваления уголовного мира. Гюго казалось, что преступный мир – это такая часть общества, которая твердо, решительно и явно протестует против фальши господствующего мира. Но Гюго не дал себе труда посмотреть – с каких же позиций борется с любой государственной властью это воровское сообщество. Немало мальчиков искало знакомства с живыми «мизераблями» после чтения романов Гюго. Кличка «Жан Вальжан» до сих пор существует среди блатарей.

Достоевский в своих «Записках из Мертвого дома» уклоняется от прямого и резкого ответа на этот вопрос. Все эти Петровы, Лучки, Сушиловы, Газины – все это, с точки зрения подлинного преступного мира, настоящих блатарей – «асмодеи», «фраера», «черти», «мужики», то есть такие люди, которые презираются, грабятся, топчутся настоящим преступным миром. С точки зрения блатных – убийцы и воры Петров и Сушилов гораздо ближе к автору «Записок из Мертвого дома», чем к ним самим. «Воры» Достоевского такой же объект нападения и грабежа, как и Александр Петрович Горянчиков и равные ему, какая бы пропасть ни разделяла дворян-преступников от простого народа. Трудно сказать, почему Достоевский не пошел на правдивое изображение воров. Вор ведь – это не тот человек, который украл. Можно украсть и даже систематически воровать, но не быть блатным, то есть не принадлежать к этому подземному гнусному ордену. По-видимому, в каторге Достоевского не было этого «разряда». «Разряд» этот не карается обычно такими большими сроками наказания, ибо большую массу его не составляют убийцы. Вернее, во времена Достоевского не составляли. Блатных, ходивших «по мокрому», тех, у кого рука «дерзкая», было не так много в преступном мире. «Домушники», «скокари», «фармазоны», «карманники» – вот основные категории общества «урок» или «уркаганов», как называет себя преступный мир. Слово «преступный мир» – это термин, выражение определенного значения. Жулик, урка, уркаган, человек, блатарь это все синонимы. Достоевский на своей каторге их не встречал, а если бы встретил, мы лишились бы, может быть, лучших страниц этой книги – утверждения веры в человека, утверждения доброго начала, заложенного в людской природе. Но с блатными Достоевский не встречался. Каторжные герои «Записок из Мертвого дома» такие же случайные в преступлении люди, как и сам Александр Петрович Горянчиков. Разве, например, воровство друг у друга – на котором несколько раз останавливается, особо его подчеркивая, Достоевский, – разве это возможная вещь в блатном мире? Там – грабеж фраеров, дележ добычи, карточная игра и последующее скитание вещей по разным хозяевам-блатарям в зависимости от победы в «стос» или «буру». В «Мертвом доме» Газин продает спирт, делают это и другие «целовальники». Но спирт блатные отняли бы у Газина мгновенно, карьера его не успела бы развернуться.

По старому «закону», блатарь не должен работать в местах заключения, за него должны работать фраера. Мясниковы и Варламовы получили бы в блатном мире презрительную кличку «волжский грузчик». Все эти «мослы» (солдаты), «баклушины», «акулькины мужья», все это вовсе не мир профессиональных преступников, не мир блатных. Это просто люди, столкнувшиеся с негативной силой закона, столкнувшиеся случайно, в потемках переступившие какую-то грань, вроде Акима Акимовича – типичного «фраерюги». Блатной же мир – это мир особого закона, ведущий вечную войну с тем миром, представителями которого являются и Аким Акимович, и Петров, вкупе с восьмиглазым плац-майором. Плац-майор блатарям даже ближе. Он богом данное начальство, с ним отношения просты, как с представителем власти, и такому плац-майору любой блатной немало наговорит о справедливости, о чести и о прочих высоких материях. И наговаривает уже не первое столетие. Угреватый, наивный плац-майор – это их открытый враг, а Акимы Акимовичи и Петровы – их жертвы.

Ни в одном из романов Достоевского нет изображений блатных. Достоевский их не знал, а если видел и знал, то отвернулся от них как художник.

У Толстого нет никаких впечатляющих портретов этого сорта людей, даже в «Воскресении», где внешние и иллюстрирующие штрихи наложены так, что художнику за них отвечать не приходится.

Сталкивался с этим миром Чехов. Что-то было в его сахалинской поездке такое, что изменило почерк писателя. В нескольких послесахалинских письмах Чехов прямо указывает, что после этой поездки все написанное им раньше кажется пустяками, недостойными русского писателя. Как и в «Записках из Мертвого дома», на острове Сахалин оглупляющая и растлевающая мерзость мест заключения губит и не может не губить чистое, хорошее, человеческое. Блатной мир ужасает писателя. Чехов угадывает в нем главный аккумулятор этой мерзости, некий атомный реактор, сам восстанавливающий топливо для себя. Но Чехов мог только всплеснуть руками, грустно улыбнуться, указать мягким, но настойчивым жестом на этот мир. Он тоже знал его по Гюго. На Сахалине Чехов был слишком мало, и для своих художественных произведений до самой смерти он не имел смелости взять этот материал.

Казалось бы, биографическая сторона творчества Горького должна бы дать ему повод для правдивого, критического показа блатных. Челкаш – несомненный блатарь. Но этот вор-рецидивист изображен в рассказе с той же принудительной и лживой верностью, как и герои «Отверженных». Гаврилу, конечно, можно толковать не только как символ крестьянской души. Он ученик уркагана Челкаша. Пусть случайный, но обязательный. Ученик, который, быть может, завтра будет «порченым штымпом», поднимется на одну ступень лестницы, ведущей в преступный мир. Ибо, как говорил один блатной философ, «никто не рождается блатным, блатными делаются». В Челкаше Горький, сталкивавшийся с блатным миром в юности, лишь отдал дань тому малограмотному восхищению перед кажущейся свободой суждения и смелостью поведения этой социальной группы.

Васька Пепел («На дне») – весьма сомнительный блатной. Так же, как и Челкаш, он романтизирован, возвеличен, а не развенчан. Несколько внешних, верных черт этой фигуры, явная симпатия автора приводят к тому, что и Пепел служит недоброму делу.

Таковы попытки изображения Горьким преступного мира. Он также не знал этого мира, не сталкивался, по-видимому, с блатными по-настоящему, ибо это, вообще говоря, затруднительно для писателя. Блатной мир – это закрытый, хотя и не очень законспирированный орден, и посторонних для обучения и наблюдения туда не пускают. Ни с Горьким-бродягой, ни с Горьким-писателем никакой блатной по душам не разговорится, ибо Горький для него прежде всего – фраер.

В двадцатые годы литературу нашу охватила мода на налетчиков. «Беня Крик» Бабеля, леоновский «Вор», «Мотькэ Малхамовес» Сельвинского, «Васька Свист в переплете» В. Инбер, каверинский «Конец хазы», наконец, фармазон Остап Бендер Ильфа и Петрова – кажется, все писатели отдали легкомысленную дань внезапному спросу на уголовную романтику. Безудержная поэтизация уголовщины выдавала себя за «свежую струю» в литературе и соблазнила много опытных литературных перьев. Несмотря на чрезвычайно слабое понимание существа дела, обнаруженное всеми упомянутыми, а также и всеми не упомянутыми авторами произведений на подобную тему, они имели успех у читателя, а следовательно, приносили значительный вред.

Дальше пошло еще хуже. Наступила длительная полоса увлечения пресловутой «перековкой», той самой перековкой, над которой блатные смеялись и не устают смеяться по сей день. Открывались Болшевские и Люберецкие коммуны, 120 писателей написали «коллективную» книгу о Беломорско-Балтийском канале, книга издана в макете, чрезвычайно похожем на иллюстрированное Евангелие. Литературным венцом этого периода явились погодинские «Аристократы», где драматург в тысячный раз повторил старую ошибку, не дав себе труда сколько-нибудь серьезно подумать над теми живыми людьми, которые сами в жизни разыграли несложный спектакль перед глазами наивного писателя.

Много выпущено книг, кинофильмов, поставлено пьес на темы перевоспитания людей уголовного мира. Увы!

Преступный мир с гуттенберговских времен и по сей день остается книгой за семью печатями для литераторов и для читателей. Бравшиеся за эту тему писатели разрешали эту серьезнейшую тему легкомысленно, увлекаясь и обманываясь фосфорическим блеском уголовщины, наряжая ее в романтическую маску и тем самым укрепляя у читателя вовсе ложное представление об этом коварном, отвратительном мире, не имеющем в себе ничего человеческого.

Возня с различными «перековками» создала передышку для многих тысяч воров-профессионалов, спасла блатарей.

Что же такое преступный мир?

1959

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Под одной крышей

Из книги Под одной крышей автора Астафьев Виктор Петрович

Под одной крышей Не все то поэзия, что названо стихом, и далеко еще не поэт тот, кто научился рифмовать строчки и составлять слова столбиком.Банальное, устарелое умотолкование — знаю. Но не могу обойтись без него, приступая к заметкам о сборнике, в котором начиная с обложки


"Периметр одной жизни" — Алмаз Р. Естеков Повесть. Периметр одной жизни

Из книги За что сидел я в американских тюрьмах?! (Обращение к президенту Казахстана и казахской общественности) автора Естеков Алмас

"Периметр одной жизни" — Алмаз Р. Естеков Повесть. Периметр одной жизни Книга посвящается лидеру возрождённого Cуверенного Казахстана Нурсултану Абишевичу Назарбаеву, первому Президенту моего Отечества. В 2005-ом году, на момент выборов президента Казахстана, я приехал в


Одной москвичке

Из книги Литературная Газета 6242 (38 2009) автора Литературная Газета

Одной москвичке ПОЗДРАВЛЯЕМ! Скажу, как подобает не льстецу: Вы к городу - лицом, и город вам - к лицу, И доскажу всерьёз, без куража: Вам жест к лицу и от лица - душа, И плюс - екатерининская стать, За это вам вся лирика в тетрадь. Егор ИСАЕВ, Герой Социалистического Труда,


МЫ В ОДНОЙ УПРЯЖКЕ

Из книги Человек с рублём автора Ходорковский Михаил

МЫ В ОДНОЙ УПРЯЖКЕ Ибо – одно помогает другому. Церковь и предприниматель – союзники на пути к тому, чтобы обездоленность навсегда ушла в прошлое, в дом мирянина пришел достаток, чтобы богатство стало нормой бытия.


Одной судьбою

Из книги Литературная Газета 6270 ( № 15 2010) автора Литературная Газета

Одной судьбою События и мнения Одной судьбою ОЧЕВИДЕЦ Анатолий МАКАРОВ В траурные дни ходил вокруг польского посольства. В желании наших сограждан положить возле ограды свой скромный букетик или зажечь поминальную свечу, постоять несколько минут в некартинном


Снова об игровой ошибке

Из книги Чёрный лебедь [Под знаком непредсказуемости] автора Талеб Нассим Николас

Снова об игровой ошибке Я объяснил игровую ошибку с помощью истории про казино и сделал упор на том, что стерилизованная случайность игр непохожа на случайность в реальной жизни. Взглянем снова на рисунок 7 в главе 15. Результаты бросков монетки усредняются так быстро, что


„Все мы-в одной лодке“

Из книги В стране странностей автора Кублицкий Георгий Иванович

„Все мы-в одной лодке“ В Швеции к концу 1969 года было четыре тысячи миллионеров.Многие из них разбогатели, выгодно торгуя во время двух мировых войн. Когда в некоторых странах рабочие и крестьяне покончили с капитализмом, напуганные шведские фабриканты стали делиться


Скованные одной цепью, связанные одной целью

Из книги Библия медпреда. Управление территорией автора Волченков Александр Евгеньевич

Скованные одной цепью, связанные одной целью Правило второе. Никогда не надо брать к исполнению ряд задач, не связанных между собой в цепочку. Последовательность в исполнении решений хороша там, где решения навязываются.— Почему Вы не посещаете это, очень важное для


Одной правой

Из книги Земля (сентябрь 2007) автора Русская жизнь журнал

Одной правой На станции Хворостянка Добринского района Липецкой области 46-летний инвалид второй группы учинил зверскую расправу над своей гражданской женой и старой матерью.Трагедия разыгралась 2 сентября в результате пьяной ссоры. Не сумев найти общий язык с 46-летней


«Мы все — одной крови!»

Из книги Газета Завтра 28 (1077 2014) автора Завтра Газета

«Мы все — одной крови!» Екатерина Ненашева 10 июля 2014 0 Общество О движении «Союз. Наследники победы» Военно-патриотическое воспитание - фантомная боль в российской образовательной системе. Во многих школах, особенно на периферии, оно сводится к сорокаминутным


С широко закрытыми глазами Об отсутствии в России читателей научно-популярной литературы. И об отсутствии среди авторов такой литературы россиян

Из книги Бумажное радио. Прибежище подкастов: буквы и звуки под одной обложкой автора Губин Дмитрий

С широко закрытыми глазами Об отсутствии в России читателей научно-популярной литературы. И об отсутствии среди авторов такой литературы россиян http://www.podst.ru/posts/3948/Я очень люблю жанр, называемый «научно-популярная литература». То есть не документальную литературу в


Плохие и хорошие новости о смерти Об ошибке измерения жизни в годах, о плохой новости, состоящей в том, что бессмертия нет, и о хорошей новости, что жизнь после смерти возможна

Из книги Хелависа и группа «Мельница». Не только песни [сборник] автора О`Шей Наталья Хелависа

Плохие и хорошие новости о смерти Об ошибке измерения жизни в годах, о плохой новости, состоящей в том, что бессмертия нет, и о хорошей новости, что жизнь после смерти возможна http://www.podst.ru/posts/4247/У моего молодого коллеги неизлечимая болезнь. Анализы неутешительны. В принципе,


Одной крови

Из книги Новая национальная идея Путина автора Эйдман Игорь Виленович

Одной крови Текст: Хелависа Мы с тобой одной крови, мы с тобой одной породы, Нам не привыкать к боли, если имя ей «свобода» Где же ты, мой брат, Где же ты, мой друг, Где же ты, моя любовь? Предрассветное утро пахнет и весной, и волей Сны мои в тигровых шкурах в маковом гуляют


Путин начинается (опыт художественной реконструкции)

Из книги автора

Путин начинается (опыт художественной реконструкции) Майор Путин отложил книжку и засмеялся: «К перестройке вся страна стремится. Ха, ха, ха! А, стихам-то, чуть, не сто лет». Сидевший впереди пожилой немец, с недоумением обернулся и строго посмотрел на веселого соседа,