«Хищные вещи века»

«Хищные вещи века»

РУКОПИСИ

Как пишет БНС в «Комментариях»: «Черновик повести был закончен в два приема — первая половина в начале февраля, а вторая половина — в марте 1964 года. Добрых полгода черновик „вылеживался“, а в ноябре единым махом был превращен в чистовик». В архиве сохранились оба варианта рукописей. Первый вариант густо испещрен пометками, исправлениями, некоторые страницы перечеркнуты, и тут же находятся рукописные страницы, которые должны были заменить вычеркнутые. Вторая рукопись гораздо чище и мало чем отличается как от первого варианта (если учитывать рукописную правку), так и от окончательного текста ХВВ. Ниже, в основном, будут рассматриваться интересные подробности первого, неправленого варианта.

В «Комментариях» же БНС рассказывал о названии и эпиграфе повести: «Название „Хищные вещи века“ придумано было, видимо, еще в конце 1963-го, и эта строчка из Андрея Вознесенского („О, хищные вещи века! На душу наложено вето…“) взята была в качестве нового эпиграфа…» Позже начать повествование Авторы планировали с таких эпиграфов:

Понимая свободу, как приумножение и скорое утоление потребностей, искажают природу свою, ибо зарождают в себе много бессмысленных и глупых желаний, привычек и нелепейших выдумок.

Ф. Достоевский

Темный ум, холодная мысль, мелкие цели. Такие они были — оборотни нашего мира.

К. Саймак

Но окончательно остался в изданиях ХВВ только этот эпиграф: «Есть лишь одна проблема — одна-единственная в мире — вернуть людям духовное содержание, духовные заботы… А. де Сент-Экзюпери». В издании 1990 года (ХВВ + ХС) к эпиграфу из А. де Сент-Экзюпери был добавлен первоначально задуманный эпиграф из Андрея Вознесенского, но и позже повесть издавалась без него.

Но вернемся к тексту первого черновика. Амад, встретивший Жилина на выходе из таможни, первоначально имел имя Крайс. После предложения Крайса поселиться в пансионате, Жилин перечисляет добросовестные развлечения, какими занимаются проживающие там и от которых не отвертеться, — не «пикники, междусобойчики и спевки», как в поздних вариантах, а «пикники, капустники и винегретники». В разговоре Амада (Крайса) с Жилиным упоминалось вооружение гангстеров: огнеметы и газовые бомбы. В первом варианте рукописи вместо огнеметов назывались ракетные ружья. Тяжелый штурмовой танк «мамонт», изображение которого Жилин видит позже на фотографии с генерал-полковником Тууром, в черновике названия не имел.

Только в правке появляются заметки о том, что Жилин был в этом курортном городе и раньше, во время военных действий. Жилин не вспоминает и не сравнивает, он просто осматривает новый для него город, отмечая особенности:

Ничего особенного, город как город. Живые изгороди вдоль проезжей части, решетчатые ворота через правильные интервалы, за воротами аккуратные дворики с клумбами и фонтанами, стандартные коттеджи с разноцветными стенами и плоскими крышами, на перекрестках питейные павильоны из слоистого под мрамор пластика. Вот только людей совсем не было видно — ни на улице, ни во двориках. Я хотел было спросить об этом…

В путеводителе Жилин читает перечень религиозных учреждений этого курортного города: «…три католических, одна православная и одна протестантская церковь, одна синагога, одна мечеть, буддистский храм, ложа Новых Иеговистов и Убежище Верных Рафаэлитов». Несколько отличается от окончательного и список гражданских обществ, функционировавших в городе: «…Почитателей Науки, Покровителей Животных, Красного Креста и Красного Полумесяца, Эйнштейнианцев, Содействия Порядку, За Старую Добрую Родину Против Вредных Влияний, Усердных Дегустаторов и Знатоков и Ценителей. Наконец, в городе были два спортивных общества — „Голубые“ и „Зеленые“…» Из-за изменения названий спортивных обществ (в окончательном варианте были «Быки» и «Носороги»), Жилина в баре спрашивают не «Ты „Носорог“?», а «Ты из „Голубых“?»[22], на что он отвечает: «Я из желтых».

В еженедельниках, которые просматривал Жилин, вместо перечисления их содержимого («Были там воспоминания участников „заварушки“ и борьбы против гангстеризма, поданные в литературной обработке каких-то ослов, лишенных совести и литературного вкуса, беллетристические упражнения явных графоманов со слезами и страданиями, с подвигами, с великим прошлым и сладостным будущим, бесконечные кроссворды, чайнворды и ребусы и загадочные картинки…») в рукописи говорится: «Были там и литературные упражнения каких-то графоманов: в них были и слезы, и страдания, и подвиги, и великое прошлое, и сладкое будущее, но не было там одного — того, что я успел увидеть и почувствовать за сутки пребывания в этой стране».

В ресторане в окончательной версии летали попугаи и колибри. В рукописи — колибри не было, но попугаи летали не только с бутербродами, но и говорящие: «На плечо доктору Опиру слетел попугай и картаво сказал: „Еще гр-рафинчик…“».

Более подробно описывается квартира, которую снимает Жилин:

Справа от бара блестели клавиши миниатюрного пульта. Для пробы я нажал несколько клавиш. Пульт действовал: с шорохом раздвинулись створки в стене, открывая радиокомбайн, из подлокотников кресел выдвинулись разноцветные пепельницы, потолок разгорелся слабым розоватым сиянием, а противоположная стена бесшумно откатилась в сторону, и в комнату хлынуло голубое небо. За стеной оказалась широкая веранда, выходившая в сад. Сквозь зелень тусклой ртутной стеной блестело море, белел песок, пестрели тенты и шезлонги. Между креслами на чистом дощатом полу веранды стояла большая тренога с длинным черным биноклем. Я заглянул в окуляры и с минуту не без удовольствия рассматривал трех девиц в ярких бикини, как они играют на песке огромным мячом. Бинокль был двадцатикратный, широкоугольный, с отлично исправленной оптикой. Когда девицы покинули поле зрения, я вернулся в дом и прошел в кабинет.

В диктофонной записи, где уехавший курортник делился впечатлениями об отдыхе, говорилось нечто другое. Не совсем — основа была та же, но Парк Грез назывался Парком Улыбок, лучшей девочкой в городе называлась не Бася, а Лана, из советов перечислялось: «…сторонись „Зеленых“. Рыжий Кап из „Тихой Пристани“ верит в кредит, но он не дурак, а потому держи ухо востро. Вдова — добрая женщина, но любит рассказывать про покойника-мужа…» Интересна также идиома, проскочившая у говорившего, когда он советовал смотреть девятую программу по телевидению: «…остальное все моча…» — говорится в восстановленном варианте; «…остальное все зола…» — говорилось в ранних изданиях; «…остальное все комариная плешь…» — говорилось в первом черновике.

Телевизор в спальне был обыкновенный, без стереоскопического эффекта, поэтому мужчина из экрана не выскакивал, изображение было нормальным: «Взвыли саксофоны. Я посмотрел на экран. Красивая дородная женщина щелкнула пистолетиком-зажигалкой перед носом нетрезвого мужчины с глазами непроспавшегося идиота, он шарахнулся…»

Возраст детей вдовы, у которой поселился Жилин, немного, но отличался: дочери, Вузи, не двадцать, а восемнадцать лет, сыну, Лэну, не одиннадцать, а двенадцать. Сама вдова, тетя Вайна, описывала войну примерно так же, как и в опубликованном варианте («Война — это ужасно. Моя мать рассказывала мне, она была тогда девочкой, но все помнит: вдруг приходят солдаты, грубые, чужие, говорят на чужом языке, отрыгиваются, офицеры так бесцеремонны и так некультурны, громко хохочут, обижают горничных, простите, пахнут, и этот бессмысленный комендантский час…»), но в черновике было маленькое дополнение к перечисленным неудобствам («…и виселицы…»), которое не вязалось с примитивизмом тети Вайны и поэтому было Авторами убрано. Восторженное описание армии в окончательном варианте (впечатление от военного парада), о котором тетя Вайна говорит чисто по-женски («…войска, выстроенные побатальонно, строгость линий, мужественные лица под касками, оружие блестит, аксельбанты сверкают, а потом командующий на специальной военной машине объезжает фронт, здоровается, и батальоны отвечают послушно, и кратко, как один человек!»), в рукописи было другим, тут тетя Вайна повторяла, вероятно, слова супруга: «Правильно, что уничтожили ракеты, эти ужасные атомные бомбы, но нельзя же было распускать цвет нации, армию и генеральный штаб! Это же смешно — государство без армии!»

Несколько по-другому Авторы описывали и знакомство Жилина с Лэном:

В холле спиной ко мне стоял худенький мальчик в коротких штанишках. Согнувшись в три погибели и сопя, он что-то делал с длинной серебристой трубкой.

— Привет, — сказал я.

Мальчик резко обернулся, что-то звонко щелкнуло, и из трубки вылетела прямая струя угольно-черной жидкости. Меня спасла только годами выработанная реакция. Я отскочил, и чернильный заряд угодил в кремовую стену. По стене потекло. Мальчик переводил испуганный взгляд с меня на растекающуюся кляксу и обратно.

— Что-то ты, брат, нервный, — сказал я.

— Так вы прямо над ухом, — сказал мальчик.

— Кому-то теперь будет, — сказал я. В лице мальчика было несомненное сходство с мужественными чертами генерал-полковника Туура.

— А чего? — сказал мальчик.

Я посмотрел на стену.

— Лично мне это нравится, — признал я. — Но это же на любителя…

Мальчик снисходительно улыбнулся.

— Это же ляпа, — пояснил он.

— Ну?

— Высохнет.

— Ну?

— Ну, и ничего не останется.

— Гм, — сказал я с сомнением. — Впрочем, тебе виднее. Как тебя зовут?

— Лэн. А вас?

— А меня Иван. Что это у тебя такое?

— Ляпник. У него предохранитель испортился.

— Дай-ка посмотреть…

У ляпника была удобная рифленая рукоятка и плоский прямоугольный баллончик, вставляющийся снизу, как магазин автомата. Держать его было удобно и очень хотелось нажимать на спусковой крючок.

— А вы давно приехали? — спросил Лэн.

— Часа три назад.

— Тут до вас жил один, противный такой, подарил мне плавки, красивые такие, я полез купаться, а они в воде растаяли. Хотел я его ляпнуть, а он уже уехал. Подлый тип, верно?

— Верно, — сказал я. — Пошли ко мне.

— Пошли, — сказал Лэн.

Я отдал ему ляпник, и мы прошли в кабинет, причем Лэн крался впереди, ступая с носка на пятку и выставив перед собой оружие. Видимо, я тоже не внушал ему доверия.

— Вот что, Лэн, — сказал я. — Скажи-ка мне почтовый адрес вашего дома.

— Вторая Пригородная, семьдесят восемь, — сказал Лэн. Он положил ляпник на стол и, присев перед полками, стал рассматривать детективы. Я достал из стола чистый лист бумаги и составил телеграмму Марии: «Прибыл благополучно Вторая Пригородная семьдесят восемь целую Иван». Затем я позвонил в бюро обслуживания, передал телеграмму и снова позвонил Римайеру. И снова Римайер не отозвался.

— Можно, я это возьму? — спросил Лэн.

— Что именно?

— Вот эту книжку.

Я взял книжку и перелистал ее. Это был роман Николя Намота «Дело о пауках». Судя по всему, речь в нем шла о контрабандной торговле наркотиками.

— Возьми, конечно, — сказал я. — Только все это вранье.

— Зато интересно.

— Ну раз интересно, тогда читай.

<…>.

Проходя через холл, я убедился, что ляпа действительно высохла, стала серой и осыпалась легкими пушистыми хлопьями.

В опубликованном варианте Лэн читал книгу доктора Нэфа «Введение в учение о некротических явлениях». В черновике это была книга доктора Френса «Введение в учение об оборотнях и вурдалаках».

Вечером на вопрос Лэна, можно ли, чтобы у него ночевал Рюг, Жилин отвечает в опубликованном варианте: «Ну да, конечно, хоть два Рюга…» В первоначальном варианте этот ответ отсутствует, вместо него только вопрос о драке подушками, но там мальчишки ночуют не вдвоем: «Я запер дверь в холл и перешел в кабинет, а когда я дочитал Минца, то услыхал, что в гостиной зашептались, потом стукнула дверь в холл, и начали шептаться уже в три голоса. Заснули мальчишки только в двенадцатом часу».

В окончательном варианте нет описания того, как Жилин принимает душ: залез под душ и в следующем же предложении — оделся, причесался и стал бриться. Черновой вариант красиво передает ощущения Жилина: «Душ всегда был моей слабостью, и я провел под холодными тугими струйками минут пятнадцать. Обсушившись под потоком горячего воздуха, я достал из вывода утилизатора свежее белье и комнатные туфли. Приятно было чувствовать себя стерильно чистым, совершенно здоровым и готовым к любому бою и к любому развлечению».

Читая черновик телеграммы, найденной в столе, Жилин сразу делает вывод: «Грин утонул во время рыбной ловли». В первоначальном варианте он более медлителен: «В этой телеграмме было что-то странное. Сначала я решил, что странность заключается в архаическом слове „рыбари“, а потом понял: обычно, когда сообщают о смерти, говорят в первую очередь, отчего или как умер человек, а не у кого он умер. Забавно, подумал я, сунул бумажку обратно в ящик стола и полез на полку за энциклопедическим словарем. Рыбарь. В словаре было сказано только, что „рыбарь“ — архаическое слово, соответствующее современному „рыбак“. Возможно, Грин утонул во время рыбной ловли?..»

Памятник Юрковскому на площади Авторы задумали с самого начала, но надпись на нем была вырезана сначала английскими буквами, затем — латинскими буквами, в изданиях — просто золочеными буквами. Вместо «5 декабря, год Весов» в черновиках значилось: «5 сентября 1999 года». Мысли Жилина по поводу памятника в рукописи были несколько аморфными (вообще, в первоначальном варианте ХВВ Жилин кажется человеком медлительным и даже нерешительным, — разительный контраст с прежним Жилиным, десять лет до ХВВ, в «Стажерах»):

Не менее четверти часа я смотрел на монумент и не верил своим глазам. Юрковский, несомненно, был человеком известным, правда, во вполне определенных кругах. Он был крупным ученым, неплохим организатором, членом двух академий, но он ни в коем случае не принадлежал к числу людей, которым ставят памятники даже у них на родине, не то что за границей. Еще более странно было видеть памятник ему в стране, к которой он не имел никакого отношения, в городе, где он, насколько мне было известно, если и бывал, то только проездом.

Позже Авторы, вероятно, сами заметили эти необоснованные изменения в характере Жилина и придали мыслям Жилина четкость и ясность:

Юрковским не ставят памятников. Пока они живы, их назначают на более или менее ответственные посты, их чествуют на юбилеях, их выбирают членами академий. Их награждают орденами и удостаивают международных премий. А когда они умирают — или погибают, — о них пишут книги, их цитируют, ссылаются на их работы, но чем дальше, тем реже, а потом наконец забывают о них. Они уходят из памяти и остаются только в книгах. Владимир Сергеевич был генералом науки и замечательным человеком. Но невозможно поставить памятники всем генералам и всем замечательным людям, тем более в странах, к которым они никогда не имели прямого отношения, и в городах, где они если и бывали, то разве что проездом…

Эрула, электронная рулетка, изображенная на памятнике Юрковскому, в рукописи описывалась более детально: «Я не понимал только, что это за аппарат из шаров и дисков, на который опирается известный планетолог…»

И еще о памятнике. Артик, отвечая на вопрос Жилина, чей памятник они видят, читает надпись и комментирует: «Так это какой-нибудь немец…», что странно (имя и фамилия «Владимир Юрковский» никак не может ассоциироваться с немцем). В рукописи говорится более ясно: «Какой-то еврей или поляк», что было восстановлено в поздних изданиях. Кстати, о евреях. Когда Жилин рассказывает анекдот про ирландца, который пожелал быть садовником, Вайна Туур замечает, что там фигурировал не ирландец, а негр; в рукописи — не ирландец, а еврей. И о других национальностях. В рукописи Вузи предполагает, что Жилин не тунгус (как в изданиях), а якут, и добавляет: «Жалко. В жизни не видела якутов…» А «революционер», которого Жилин встречает в кафе, в первом черновике не описывался как человек восточного типа и боролся он не против режима Бадшаха, а против режима Клемента.

Возвращаясь к описанию характера и мыслей Жилина, хотелось бы заметить, что иногда при сравнении рукописи и изданий наблюдается и обратное: более пространные рассуждения в изданиях, чем в рукописи. К примеру, впечатление Жилина от работы парикмахера («В зеркале, озаренная прожекторами, необычайно привлекательная и радующая глаз, отражалась ложь. Умная, красивая, значительная пустота. Нет, не пустота, конечно, я не был о себе такого уж низкого мнения, но контраст был слишком велик. Весь мой внутренний мир, все, что я так ценил в себе… Теперь его вообще могло бы не быть. Оно было больше не нужно») в рукописи было описано более кратко, но емко: «…мастер сделал меня не таким, каким я должен быть, а таким, каким мне никогда не стать…»

Размышления Жилина на второе утро пребывания в Стране Дураков в рукописи описывались тоже более кратко и четко, скорее, даже не размышления, а выводы: «За завтраком в пустом кафе-автомате я решил, несмотря ни на что, действовать по старому плану. „Девон“ „Девоном“, меценаты меценатами, а рыбари рыбарями. Слишком много белых пятен на радостном лике этого города. Были рыбари, были перши, грустецы и артики, были еще какие-то слеги… Возможно, Римайер разрешил бы мои сомнения в две минуты. Но Римайер молчит».

Иногда поначалу Авторы пытаются показать направление мыслей Жилина, но затем отказываются от этого. К примеру, в разговоре с Илиной о рыбарях, Жилин думает: «Я ничего не понимал. Пробыл в городе десять часов и совершенно ничего не понимал. Все расползалось под пальцами, а спрашивать напрямик было пока преждевременно, я это чувствовал».

Жилин после напряженного ожидания в метро видит кибера, предназначенного для работы на астероидах, и в сердцах говорит: «Умники-затейники… <…> Остряки-самоучки… Это же надо было додуматься! Таланты доморощенные…» В рукописи высказывание более жесткое: «Дурни стоеросовые… <…> Безмозглые кретины. Мерзавцы окаянные…»

Разговор Жилина с Илиной в номере Римайера первоначально был другим:

Она повалилась в кресло и задрала ноги на телефонный столик. Я сел в соседнее кресло.

— Меня зовут Иван, — сообщил я.

— А меня Илина. Вы тоже иностранец? Вы все, иностранцы, какие-то широкие. Что вы здесь делаете?

— Жду Римайера.

— Нет, вообще здесь. У нас.

— Я буду писать книгу.

— Бросьте ерундой заниматься. Какой дурак пишет книги в нашем городе? У нас весело!

— Я подумаю, — пообещал я. — Может, и не буду писать. Я только сегодня приехал и еще не осмотрелся.

— Если вы приятель Римайера, я подыщу вам подружку, и мы славно проведем время вчетвером. Будет весело и никаких забот.

— Это было бы здорово, — сказал я. — Только на что мне подружка? Бросьте Римайера и будем веселиться с вами. А подружку вы подыщете Римайеру.

Она опустила ноги со столика и села прямо.

— Вы это серьезно? — спросила она строго.

— Нет, — сказал я. — это я так, пошутил. Согласен на подружку. А когда?

— Сегодня, конечно. Приходите к одиннадцати в «Звездочку», я сегодня там.

— Идет.

— Я буду вкалывать с семи, а к одиннадцати освобожусь, мы выпьем где-нибудь и пойдем на дрожку. Только подходите с задней стороны. Да смотрите, чтобы вас не засекли артики.

— А если засекут? Она пожала плечами.

— Ничего особенного не будет, только они не любят, когда вокруг них шныряют аутсайдеры. Начнут доискиваться, могут быть неприятности. Нам и так не очень доверяют.

— А кому это — вам?

— Нам. Мы из союза официанток при бюро «Экстренный случай». Нас вызывают для обслуживания всяких нерегулярных собраний.

— А это интересно?

— Когда как. Если ребята веселые, здоровые, тогда интересно, и они не так пристают. С «Зелеными» интересно. С рыбарями интересно, только страшно. Интели тоже ничего парни. А вот нынче я работала у этих беременных мужиков…

— А что это такое?

— Ну как — что? Грустецы! Это, правда, считается тайной, но ведь ты никому не расскажешь?

— Никому, — пообещал я.

Она вдруг вскочила.

— А почему бы нам не выпить? — вскричала она и принялась шарить среди бутылок под окном. — Все пустые… Хотя нет, вот есть немного вермута. Хочешь?

— Пожалуй, — сказал я.

Она поставила бутылку на столик и взяла с подоконника стаканы.

— Надо вымыть, погоди минутку… — Она ушла в ванную и продолжала говорить оттуда. — А тебе какие девушки больше нравятся? Высокие, маленькие? Черные или беленькие?

— Веселые, — сказал я. — Вроде тебя. Чтобы было весело и никаких забот.

Она вернулась со стаканами.

— С водой или чистое?

— Пожалуй, чистое.

— Все иностранцы пьют чистое. А у нас почему-то пьют с водой. Твое здоровье!

Мы выпили.

— Ты где живешь? Здесь в отеле?

— Нет, в городе. Я живу у вдовы генерал-полковника Туура.

— О, у Вузи? Так зачем тебе девушка? Вузи лакомый кусочек.

— А ты ее знаешь?

— Знаю. Славная девчушка. Немного молода еще, но это пустяки.

— Так ты советуешь держаться Вузи?

Она поставила стакан, села ко мне на подлокотник и обняла меня за плечи.

— Милый мой, — сказала она. — Самое главное — чтобы было весело. Мы берем в городе то, что нам нравится. Вот и ты бери то, что тебе нравится.

— Вузи сказала, чтобы я сегодня проводил ее.

— Ну да… У вас там в пригородных улицах иногда шалят подростки, и Вузи их до смерти боится. А куда она собралась?

— Не знаю.

— В общем, если с Вузи у тебя не выйдет, приходи в «Звездочку». Мы что-нибудь придумаем. Ты парень что надо, с тобой любая пойдет.

— Кроме тебя.

— И я тоже. Только не сразу. Когда мне надоест Римайер.

— А он тебе нравится?

Она почесала в затылке.

— Как тебе сказать… Теперь не очень. Он как-то загрустил. Но нужно же соблюдать приличия.

— А раньше он был веселый?

— Не сразу. Сначала все дулся. Многие иностранцы сначала дуются, боятся, что их околпачат. А потом развеселился. А потом снова надулся.

— Бедняга, — сказал я. — Он вспомнил о семье, и ему стало стыдно.

— Черт с ним. Налить тебе еще?

Из этого разговора Илины с Жилиным и из последующего (с Оскаром) видно, что первоначально Авторы не задумывали всеобщую ненависть местных жителей к интелям… А вот Илине Авторы вначале приписывали проницательность…

— Вы не рыбарь?

— Нет.

— А, вспомнила, — сказала Илина. — Вы из университетских интелей. Вы еще подрались тогда в «Ласочке» с маленьким Питом. И попали бутылкой в зеркало. Вам еще Моди оплеух надавала…

Каменное лицо Оскара слегка порозовело.

— Уверяю вас, — произнес он скрипучим голосом. — Я не интель и никогда в жизни не был в «Ласочке».

Илина задумалась.

— Не может же быть, чтобы вы были из грустецов… И на спортсмена вы тоже не похожи.

— Я приезжий, — сказал Оскар. — Турист. Илина разочарованно вздохнула.

— Надо же так ошибиться…

В опубликованном тексте Илина покидает Жилина во время разговора с Оскаром. В ранней рукописи она остается:

Оскар встал.

— Мне пора, — сказал он. — Не сочтите за труд передать Римайеру, что я заходил.

— Не сочтем, — сказал я. — Если мы скажем, что заходил Оскар, он поймет?

— Да, — холодно сказал Оскар. — Это мое настоящее имя.

Он размеренным шагом подошел к двери и вышел. Илина зевнула.

— Я, пожалуй, тоже пойду, — заявила она. — Мне еще надо выспаться. Пойдем?

— Я подожду еще немного, — сказал я.

— Такты придешь в «Звездочку»? Приходи вместе с Вузи.

— Ладно, — сказал я, — Обязательно.

Она сладко потянулась, изо всех сил зажмурившись, затем вскочила на ноги.

— Пойду, — сказала она. — До вечера.

— До вечера, — сказал я.

— И приведи себя в порядок. Ты что, битник? Оброс, как рекрут у грустецов.

Она подергала меня за волосы и убежала.

Позже, в разговоре Жилина с Вузи, снова сообщается о том, что Вузи знакома с Илиной и Римайером: «Илина позвонила и сказала, что вы свой парень… А вы возитесь с этой ерундой! Вы что, интель?» Одну из дам в салоне Вузи называет коровой, в рукописи: «Старая сука». И далее разговор возвращается снова к Илине:

— Илина сказала, что вы веселый и свойский парень… — По ее лицу было видно, что она в этом еще не уверена. — Вам понравилась Илина?

— Очень, — сказал я. — У нее чудные ноги.

— Слишком полные. Вы ничего не понимаете.

— Это вы ничего не понимаете. Я мужчина, мне лучше знать.

— Мужчина мужчине рознь… Вы видели ее Римайера? Тоже, скажете, мужчина?

— Римайер мой приятель, — предупредил я.

— Он хуже грустеца, а Илина дура.

— Давайте на них плюнем, — предложил я.

— Тогда сделайте, чтобы было весело!

<…>

— А вот здесь живет старый Руэн. Каждый вечер у него новая. Устроился так, что они сами к нему ходят. Во время заварушки ему оторвали ногу. Видите, у него света нет? Это они радиолу слушают. А ведь страшный, как смертный грех!

— Страшней Римайера? — спросил я.

— Римайер вообще не мужчина.

— Римайер отличный парень, — сказал я. — Не понимаю только, что с ним случилось. Он же был веселый славный парень.

— Всякое рассказывают, — сказал Вузи. — Только я не сплетница.

В баре после дрожки Жилин думает: «Надо бы отыскать Вузи. <…> Неудобно. Только где ее искать? Да и не хочется. Я знал, что настоящая Вузи разве только милой своей мордой похожа на ту, что привиделась мне на площади. И настоящий Римайер, конечно, совсем другой. И рыбари, и слеги, и меценаты имеют-таки к нам отношение…»

Еще позже, перед испытанием Жилиным слега, вместо вечернего разговора с Вузи (о развлечениях и трех желаниях) в рукописи кратко описано появление Вузи и Илины вместе: «Я взял томик Минца, лег в гостиной на тахту и читал до сумерек. Пришли Вузи и Илина. У меня сердце защемило, какие они были юные и хорошенькие и свежие, как недозрелые яблоки. Мы распили бутылку бренди, и я рассказал им двадцать пять анекдотов. Но веселиться с ними я не пошел. Я сказал им, что нынче ночью у меня деловое свидание в спальне. Они не поверили. Я вышел на веранду и слышал, как они, проходя через двор, говорили, что интель и есть интель, а все-таки жалко, ну и пусть его, ну его к чертям свинячим».

В черновике были подробнее описаны действия местных жителей в зависимости от времени суток. Начало их дня, до работы:

По мере того, как я приближался к центру, людей и автомобилей на улицах становилось все больше. Можно было подумать, что все девять тысяч автомобилей, нетерпеливо урча и толкаясь, сбились на перекрестках, и все пять сотен вертолетов, расположившись в четыре горизонта, повисли над крышами. Над улицами медленно крутились вертолеты-регулировщики из прозрачного пластика, лица полицейских были красны и напряжены. Из кафе и закусочных выбегали толпы жующих на ходу мужчин и женщин с измазанными кефиром губами. На больших магистралях народ валил валом, и невозможно было ни остановиться, ни повернуть. Я отдался на волю потока и принялся осматриваться. Было очень жарко и светло, и странно выглядели в веселой мешанине зелени, сверкающих стекол и пестрых ярких одежд брюзгливые лица, мутные глаза, всклокоченные волосы. Все были недовольны и молчаливы, рты открывались только для ругани и ядовитых замечаний. Крепкий неприятный запах винного перегара висел в воздухе. Меня обгоняли, пихали — иной раз довольно чувствительно, несколько раз спрашивали сигарету.

Но вот автомобили помчались стремительнее, люди побежали быстрее, из кафе стали выскакивать, как из пушки. Людской поток начал редеть, и вдруг стало пусто. Автомобили замерли на стоянках, вертолеты застыли на крышах, а по тротуарам двинулись механические дворники, подбирая бесчисленные окурки и конфетные бумажки. Мокрые и обессиленные бармены и официантки вышли подышать на пороги своих заведений. По улицам пошли ярко размалеванные приземистые платформы бюро обслуживания.

И после работы:

Я был на пути домой, когда улицы снова наполнились людьми и машинами. Снова над перекрестками повисли вертолеты-регулировщики, и потные полицейские разгоняли поминутно возникающие пробки. Но толпа теперь была совсем другой. Не видно было больше хмурых, брюзгливых лиц. У меня было такое впечатление, словно все они хорошенько отоспались на работе и теперь воспряли для очередных радостей жизни. Они были полны почти высокого вдохновения и предвкушения. Они опять валили сплошным потоком, беспощадно толкались и тискали друг друга, но весело, с шутками, с дикарской восторженностью. Казалось, с души города свалился какой-то тяжкий груз, нудная осточертевшая забота, и вот пришло наконец время заняться самым главным, самым интересным делом. «Прости, крошка, чуть не наступил…» «Какой вы быстрый, а ну уберите пальцы!» «Приходи на дрожку, я тебя найду… Я тебя везде найду!» «Эй, малыш, угости сигареткой!»

Какие-то важные люди с постными лицами несли плакаты. Плакаты взывали присоединяться к самодеятельному городскому ансамблю «Старая Родина», поголовно вступить в муниципальный кружок кулинарного искусства «Будь полезен в семье», записаться на краткосрочные курсы материнства и младенчества «Для юной матери». Людей с плакатами нарочито и с удовольствием толкали, в них кидали окурки и комки жеваной бумаги, им кричали: «Сейчас запишусь, только галоши одену!» «Мы стерильные!» «Дяденька, научи материнству!» А они продолжали медленно двигаться, невозмутимой с печальной надменностью верблюдов глядя поверх голов.

Когда я выбрался на Вторую Пригородную, в петлице у меня была пышная белая астра, щеки были заляпаны губной помадой, и мне казалось, что я познакомился с половиной девушек города. Молодец парикмахер!

Шофер автомобиля с товарами «в обеспечение личных потребностей», споря с Жилиным о философах, упоминает Слия, которого Жилин называет неоиндивидуалистом, и восклицает: «Конечно, индивидуализм. <…> Но индивидуализм эмоциональный!»

Разговоры аборигенов, услышанные Жилиным в разных общественных местах и в разное время, в рукописи были о другом. К примеру, разговор в баре перед «дрожкой»:

Гомон стоял страшный, и я слышал с трудом. За столиком неподалеку орали:

— Нет, как хотите, терпеть их не могу!

— Хуже интелей!

— Ну, не знаю, как там насчет интелей, а только когда идет на тебя такая вот зеленая жаба в колпаке, да еще облупливается, зелень на ней лохмотьями висит…

— Они нынче желтые!

— Слушайте, а может, попробовать?

— Ступай лучше уж к першам!

— Плевал я на першей! Я сам себе перш! Я и к рыбарям могу пойти!

— Слабо!

— Какой из тебя рыбарь? Грустец ты, а не рыбарь!

Там же девочке с челкой один из посетителей говорит не «Налакалась, дура», а «Заткнись, шлюха». Сама же девочка на вопрос Ивана «Чем бы заняться?» рассказывает:

— Это как повезет, — ответила девочка. Проглотив спиртное, она сразу осоловела. — Никуда не пробьешься… Только решишь повеселиться, как тебя тащат в кусты… Не думай, мне не жалко, только ночь зря проходит. И потом, без знакомств трудно. К меценатам не подступиться, самое интересное, говорят, у меценатов, а как к ним попадешь? Слег — страшно. Рыбари — тоже страшно, да они и не пускают девчонок… Вот и остается одна дрожка. Не к грустецам же идти…

Разговоры в баре после нападения интелей на дрожку: «В школах, сын рассказывал, все фашизм поносят: ах, евреев обижали, ах, ученых травили, ах, лагеря, ах, печи! <…> А кто все выдумал? И дрожку, и слеги… А? То-то…»

Сами интели, которых Жилин видит после бегства от меценатов, были трезвые и разговаривали о другом:

Я шатался и шел медленно, держась поближе к изгородям. Потом я услышал за спиной стук каблуков и голоса:

— Вот он, ваш царь природы. Полюбуйтесь в натуре.

— Пьяное животное.

— Поверженное величество.

Я уже мог сгибать и разгибать левую руку, но мне было еще очень больно. Я остановился, чтобы пропустить их. Они тоже остановились в двух шагах от меня. Насколько я мог разглядеть в темноте, это были молодые, совершенно трезвые парни в одинаковых каскетках, надвинутых на глаза. — Царь природы. Напился до рвоты, набил кому-нибудь морду, получил свое, и ничего ему больше не надо.

— Вот о таких я и говорю. Гангренозные типы. Их нужно аммпутировать, а не заниматься разговорами.

— Я вас не трогал, — заметил я.

Они не обратили на мои слова никакого внимания.

— Самое страшное — что ему ничего на свете не надо. У него уже все есть, он сыт всем. Он способен только блевать.

— До чего вы все любите сентенции… Классификаторы! Это я и сам знаю. Вы мне скажите, что делать!

— Убивать.

— Не говори чепухи. Ведь ты так не думаешь.

— Я думаю именно так.

— Тогда тебя самого нужно убить. Ты зверь, еще хуже этих… Вот и хорошо, подумал я, вот и занялись бы. Я потихоньку боком двинулся к дому. Дом был уже не очень далеко. Они медленно, не прерывая разговора, пошли за мной.

— Я согласен. Убейте таких, как я, но прежде дайте нам убить этих.

— Слушать тебя противно. Фашист навыворот.

— Главное не то, что фашист, а то, что навыворот.

— Фашист всегда фашист. И вообще ты идиот. Да половина вот таких только и ждут, чтобы пришел фашизм. Власть над людьми — от такого лакомства никто из них не откажется. И вот ты сделаешься фюрером или там дуче, наберешь себе из этих бедняг фюреров поменьше…

— Фюреров поменьше я наберу из вас.

— Нет, не обольщайся. Из нас ты наберешь первых заключенных.

— Ребята, ребята, тихо…

— Бей фашистов, — сказал я. — Но пассаран! Они переглянулись.

— Видал?

— А что ты хочешь от пьяного?

— Может быть, это наш?

— Наш! Понюхай, чем он воняет! «Дрож-ка! Дрож-ка!»

— Кстати, эти бомбежки надо прекратить. Некоторые слепнут.

— А, все они давным-давно ослепли. И если чем-нибудь еще можно открыть им глаза, то только газовыми бомбами… Они же гниют заживо! Чувства атрофированы, все мечты и желания сконцентрированы на одном — поменьше размышлений, побольше сладостных грез…

— Чтобы было весело, — сказал я, — и ни о чем не надо думать.

— Тьфу! Они даже ненавидеть не умеют.

— Даже! Если бы они умели ненавидеть, было бы сопротивление, была бы борьба, можно было бы победить…

— Перестаньте. Если бы они умели ненавидеть, они были бы с нами.

— А они и сейчас не против нас. Им на все наплевать. Эй ты, а ну кричи: «Да здравствуют интели!»

— Да здравствуют интели! — заорал я с готовностью.

Они помолчали.

— Наверное, мы напрасно барахтаемся. Исторический путь человечества определился. Мы пойдем вперед, а эти никуда не пойдут. И бог с ними. Наши пути больше не скрестятся.

— Ненавижу такие рассуждения! Мы люди, а не машины. Нечего играть в логику! Есть же какие-то обязательства у людей перед людьми… И что за манера болтать от имени истории, от имени всего человечества? Я тебе советую: когда тебя очень заносит — вспоминай о своих родителях.

— При чем здесь мои родители?

— А при том, что твой отец не пропускает ни одной дрожки, а мать…

— Замолчи!

Они опять помолчали.

— Я не хотел тебя обидеть, извини. Я просто хотел, чтобы ты спустился с небес на землю…

— Между прочим, уже три часа…

Они резко ускорили шаг, обогнали меня и скрылись в темноте. Я стоял и слушал, как затихают вдали их каблуки. Это была интересная встреча. В другое время я бы с удовольствием потолкался среди таких ребят. Только не в них было дело. И не ими надо было заниматься.

Разговор советника муниципалитета и городского казначея, который подслушал Жилин, в первоначальном варианте был таким:

— Утеряна цель жизни, — с убедительной горечью повествовал румяный, расчленяя шницель на мелкие кусочки. — Всякая цель. Вот я вспоминаю свое детство. Я не хочу сказать, что цели нашей тогдашней жизни были непременно благородны и прекрасны. В большинстве люди стремились к мелким целям: к обогащению, к карьере, к выгодному браку… Бывали и подлые цели. Но человек жил во имя чего-то! Ему все время приходилось напрягать ум и воображение. Он был активен. Он не брезговал трудом, хотя, повторяю, это был далеко не всегда общественно-полезный труд. А сейчас ничего этого нет. Никто не трудится. Все отбывают рабочие или служебные часы и спешат к развлечениям. К бесцельным, бессмысленным, животным, я бы сказал…

— Согласитесь, однако, — надменно сказал человек с пластырем, — что они и есть животные. Животными они были во времена наших отцов, животными они и остались.

— Нет, не говорите так. Можно подумать, что они виноваты. А они ни в чем не виноваты.

— Разве я говорю, что они виноваты? Я просто утверждаю, что они животные. Медведь в цирке кое-как взбирается на лестницу, и укротитель жалует ему за это кусочек сахару. Медведь понятия не имеет, для чего надобно лазать по лестницам, но сахаром он доволен. Наш горожанин тоже полон равнодушия и неприязни к своей общественно-полезной деятельности, но он совершенно также, как медведь, рад своему кусочку сахара. Какая же разница? В том, что кусочек сахара для горожанина дороже обходится? А намного ли?

— Нет, не говорите так. Разница есть. Все-таки нас с вами выбирали не медведи. И нас выбирали — я чувствую это интуитивно — не только ради кусочка сахара… Вся беда в самом стиле жизни. Где-то мы промахнулись. Чего-то не учли. Мы слишком много говорили о благосостоянии. Мы слишком потакали этой буржуазной идее счастья в сытости, счастья в освобождении от забот… Вы понимаете меня? Господи, избавь нас от забот, а с этим кусочком колбасы я уж сам справлюсь…

— Эта идея имеет у нас многовековую традицию. Только избранные убереглись от ее тлетворного воздействия. Они стремились не к сытости, сытостью они пресытились при рождении. Они стремились к власти, к переустройству мира таким образом, чтобы только человеку было человеково, а дрессированному медведю — медвежье.

Ну а где они сейчас? У нас давно никто не стремится к власти. Это считается дурным тоном, и вы это прекрасно знаете…

— Да. С тех пор, как во время так называемой заварушки эти дрессированные медведи растерзали последнего диктатора, стремиться к власти стало дурным тоном.

— Это не так. Вы же знаете, что это не так. Изобилие! Изобилие сделало стремление к власти дурным тоном! Зачем человеку стремиться к власти, когда в пресловутой дрожке он получает гораздо больше, чем может получить, находясь у власти… — Он понизил голос — А теперь появились слеги. Вы слыхали о слегах? Никто не знает толком, что это такое, но рассказывают фантастические вещи! Ценою пустячка — собственной жизни — вы можете прожить двадцать жизней. И каких жизней! Императора Всея Вселенной. Властелина Острова Женщин. Бога-Творца…

— Я не верю в это, — сказал человек с пластырем. — И потом, это аморально. А если это все-таки правда, то я скажу вам, чего нам недостает: жадной, жестокой, отлично вымуштрованной оккупационной армии.

— Вы рассуждаете как интель.

— Ничего подобного. Я еще давеча хотел сказать вам. Напрасно вы полагаете, что в стране нет элементов, недовольных сытостью и стремящихся к власти. Вы забыли интелей, дорогой советник. Им не нужны оккупанты. Если они придут к власти, они устроят режим пострашнее оккупационного.

— Мой дорогой друг, это заблуждение. В том-то и беда, что даже интели не стремятся к власти. Что бы они ни вытворяли, что бы о них не говорили, это весьма благородные люди. По крайней мере, субъективно. Им не нужна власть. Они хотят расшевелить, дать хоть какую-нибудь цель… Пусть самую варварскую. Но активную цель! Это совсем иное, чем ваша оккупационная армия. Вы хотите подавить, а они стремятся расшевелить, разбудить. И когда я сказал, что вы рассуждаете как интель, я имел в виду совсем другое. Я имел в виду ваш экстремизм, склонность к жестокости. Если интели и приветствовали бы оккупационную армию, то лишь как средство возбуждения общенародного духа, пробуждения народа… Вы понимаете?

— Духа нет, дорогой советник. Дух давно умер. Он захлебнулся в брюшном сале. Давайте с этим считаться и оставим глупые надежды.

Некоторое время они молчали, потом румяный советник проговорил.:

— Боже мой, боже мой… Дрожка… Меценаты… Рыбари… Перши и артики… Люди, куда мы идем? Что бы мы ни начинали делать, все разбивается вдребезги. Бросьте, говорят нам. Пусть будет просто весело и ни о чем не надо думать… Но где-то кто-то все-таки летит ведь к звездам! Где-то строят мезонные реакторы! Где-то создают новую педагогику! Где-то пишут книги, спорят, не соглашаются, думают, ошибаются, расплачиваются за ошибки, кровью и страданиями расплачиваются, а не глупыми искусственными слезами над трупиком белой кошечки…

Пек Зенай в первом черновике имел имя Петер Зенер. Жилин, пытаясь всколыхнуть воспоминания в душе Петера, говорит ему: «Курсант Петер Зенер, уберите с колен Петрония Арбитра и вернитесь с Земли на небо. <…> И сто шестой рейс не помнишь? И абордаж на Титане не помнишь?» — и думает о нем: «Настоящая развалина. Совершенно невозможно было поверить, что этот человек испытывал самые рискованные модели космических кораблей».

Разговор Жилина с Бубой в черновике тоже отличался от опубликованного:

— Почему ты не хочешь дать мне слег, Петер? — сказал я. — Всем даешь, а мне нет.

— Да никому я не даю! — сказал Буба. — Что ты ко мне пристал? Откуда ты взял, что у меня есть слег? Неужели тебе не совестно? Пристал к незнакомому человеку, как гомосексуалист какой-то, ей-богу…

Если бы он не сказал о незнакомом человеке, мне было бы очень совестно. Но тут я озлился.

— Откуда я взял? Пэт мне сказал. Знаешь, с таким губчатым носом. И «Девон» ты ему дал. И Эль-рыбарь сказал мне обратиться к тебе…

На вялом лице Бубы изобразилось отчаяние.

— Не знаю я их, — сказал он. — Эль сволочь, он на меня клепает. Зато, что я у него жену увел. Не верь ты им. Говорят сами не знают что. Что я им, фабрика, что ли?

— Слушай, Петер, — сказал я. — Ты меня знаешь, я человек упрямый. Я тебя не выпущу, пока не получу слег и твой адрес.

Буба вдруг решился.

— Ну и черт с тобой, — сказал он. — Подыхай. Какое мне до тебя дело? Все уже было. И никогда ничего больше не будет. Только ты дурак, Иван. Все так начинают. Любопытно, интересно, шепоток, слухи… А вообще-то, это стоит всего прочего. Но только мне кажется, это не для тебя. Или тебя тоже жизнь стукнула?

— Нет, — сказал я. — Мне просто любопытно и интересно. Я ведь из космоса ушел. Вот приехал отдохнуть, развлечься…

Он начал тихо смеяться.

— Ай да слег, — бормотал он, — ну что за молодец!.. И правильно… Кто докажет, эта жизнь настоящая или та? Верно, Иван?

— Я еще не знаю. Я узнаю и скажу тебе. Дай мне слег, Петер. И дай мне твой адрес, потому что я хочу встретиться с тобой не в кабаке, а дома, испытатель Петер Зенер.

На его вялом лице появилась странная улыбка. Он запустил пальцы в нагрудный карман и вытащил плоский пластмассовый футлярчик.

— Пользуйся, — сказал он. — Нашего полку прибыло. — Он раскрыл футлярчик. Внутри было несколько блестящих металлических трубочек, похожих на кристаллические модуляторы для карманных радиоприемников. Он взял одну трубочку и протянул мне. Она была маленькая — длиной не больше дюйма и толщиной в два миллиметра. — Пользуйся, — повторил Петер. — Пользуйся, борт-инженер Иван Жилин. Начинай новую жизнь. Не пожалеешь.

— А что с ней надо делать? — спросил я спокойно.

— Это кому как нравится, — ответил он. — Приемник есть? Вставь туда вместо модулятора, повесь где-нибудь в ванной и валяй.

— В ванной?

— Да.

— Обязательно в ванной?

— Да. Нужно, чтобы тело было в воде.

— Так. А «Девон»?

— А «Девон» высыпают в воду. Брось таблеток пять в воду и одну проглоти. Это самое неприятное. И еще обязательно добавь в воду ароматических солей. С ними очень здорово. А перед началом хорошо выпить пару стаканчиков чего-нибудь покрепче. Это чтобы развязаться.

— Так, — сказал я. — Понятно. Теперь все понятно. — Я спрятал слег в карман. — Сколько я тебе должен?

— Пустяки. — Он опять тихо засмеялся. — Дарю тебе по старой дружбе. Сладкая смерть, лучший подарок старому другу. — Он вдруг перестал смеяться и сказал просительно: — Ну пойдем, может быть? Чего зря время тратить?

— Сейчас, — сказал я. — Только дай мне твой адрес. Я зайду к тебе завтра вечером.

— Солнечная, одиннадцать, — сказал он. Ему не терпелось уйти, но он все же добавил: — Только ты не придешь.

— Почему?

— Сам увидишь. Ну пойдем, что ли?

И сразу после отъезда Бубы в черновике:

Я проводил взглядом его машину и вдруг увидел Оскара. Мокрый, со слипшимися волосами, он стоял на углу и пристально смотрел на меня. Я и мигнуть не успел, как он исчез. Сначала я решил взять такси и проводить Бубу хотя бы до дома. Оскар становился опасен. Если он связан с «Девоном», значит, он связан и со слегами, значит, он не зря следит за мной… или за Бубой, или сразу за мной и за Бубой, и если он догадывается, кто я такой и кто такой Римайер, а он, кажется, догадывается, то Бубе будет плохо, и Римайеру будет плохо, и вообще, если Мария не пришлет сюда завтра кого-нибудь, то все полетит к чертям, потому что мне просто не поспеть за всеми. Потом я сообразил, что на активные действия Оскар или те, кто за ним стоит, сейчас не решится. Он отлично знает, что я его заметил, и вряд ли знает, сколько нас здесь. Я успокоился, взял такси и поехал домой. Я мог быть доволен: то, что мы искали, найдено. У меня было такое ощущение, что дело движется к концу.

В черновике, когда Жилин появился в квартире у Бубы, было дополнение: «Почему-то мне было страшно идти прямо в ванную, и я осмотрел спавших. Человек в брюках был мне незнаком. Бородатый без брюк тоже был мне незнаком. Оба они были пьяны до последней степени, и когда я давал им нюхать „потомак“, они только рычали и чихали, слабо отмахиваясь».

Мысли Жилина после смерти Бубы в черновике были более поясняющими: «Только-только я нашел концы, и они сразу оказались обрублены. Впрочем, оставалась еще Вузи. И конечно, оставался Римайер. И еще бродил где-то Оскар, которого, пожалуй, все-таки следовало тогда нокаутировать. На Вузи надежда мала. Значит, Римайер».

В первом варианте черновика у Жилина не описывалось состояние, когда он был близок к тому, чтобы принять слег и такую жизнь. Не было и мысленного разговора с Римайером, вместо него Жилин размышляет о дальнейших действиях:

Торопиться теперь было некуда. Я просидел в номере до девяти часов и решил пойти позавтракать, затем выспаться, а вечером заняться Вузи. Вузи была единственной и очень ненадежной ниточкой, оставшейся в наших руках. Она может просто не помнить, от кого получила слег. Оскара же я больше не надеялся увидеть. Я был уверен, что его придется искать.

Вместо записки Лэна («Берегитесь. Она что-то задумала. Возилась в спальне») в первом варианте рукописи Жилин видит другую записку, в которой узнает о сущности Оскара, и поэтому не ждет уже Оскара с таким напряжением.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Вещи

Из книги Повседневная жизнь американской семьи автора Баскина Ада

Вещи Кроме моллов в Америке, разумеется, много и других магазинов. И каждый, конечно, предпринимает энергичные попытки привлечь к себе покупателя. Один из самых распространенных способов — игра с ценами. Самый нехитрый ее вариант — цена заканчивается не на цифру 0, а на 99.


Вещи

Из книги Потерянный рай. Эмиграция: попытка автопортрета автора Вайль Петр

Вещи Карел Чапек один из малых больших писателей Он тихо и комфортабельно жил в маленькой Чехословакии в те недолгие годы когда она была республикой. Наверное, жизнь там была невеселой — европейский лоскуток зажатый между Россией и Германией. Но то ли обаяние


Вещи

Из книги Кнут народа автора Мухин Юрий Игнатьевич

Вещи Существует один загадочный феномен. На первый взгляд легкомысленный, но все же весьма знаменательный психологический кунштюк. Суть его заключается в том, что достаточно наблюдательный человек всегда отличит в западной толпе русского эмигранта.Причем в толпе любой.


Простые вещи

Из книги От звёзд — к терновому венку автора Филиппов Леонид Иосифович

Простые вещи Чем примитивнее человек, чем менее он развит умственно, тем реже посещают его мысли Роже Эрманна или AnnaNova. У примитивного человека счастье заключено в обладании благами материальными — жратвой, барахлом, сексом, безопасностью. Его счастье ничем не


ПРАВДА, НО НЕ ДЛЯ ДУРАКОВ. «Хищные вещи века»

Из книги Газета Завтра 864 (23 2010) автора Завтра Газета

ПРАВДА, НО НЕ ДЛЯ ДУРАКОВ. «Хищные вещи века» Главное про эту книгу уже сказано. Осталось лишь одно важное замечание. На тему «юношеский оптимизм и зрелая информированность».В «Возвращении» Леонид Андреевич говорит о «зябликах» — людях, которые «в науке разбираются


Линдон Ларуш ХИЩНЫЕ ЛАПЫ СИСТЕМЫ

Из книги Потреблятство [Болезнь, угрожающая миру] автора Ванн Дэвид

Линдон Ларуш ХИЩНЫЕ ЛАПЫ СИСТЕМЫ "ЗАВТРА". Господин Ларуш, недавно рухнули все индексы в Америке, Европе и Азии. Не является ли это началом реального и крупномасштабного кризиса? В чем его узловые параметры и главные противоречия, обуславливающие эту вторую волну кризиса?


Бессовестные вещи

Из книги Как проср.ли СССР автора Кремлев Сергей

Бессовестные вещи Многие из нас попадают в головокружительный поток технологически правильного оборудования и одежды. Есть ли у вас именно те вещи, которые нужны? Есть ли они вообще у кого-нибудь? Недавно друзья Дэйва, увлекающиеся велоспортом, пригласили его с собой в


Глава 10 Исторический экскурс № 2: между волюнтаризмом XX века и маразмом XXI века

Из книги Советские вещи автора Козлов Владимир

Глава 10 Исторический экскурс № 2: между волюнтаризмом XX века и маразмом XXI века Вначале, однако, небольшое отступление – о некой операции «Голгофа»…Реальность начала 90-х годов в разваливаемом СССР была настолько нереальной, настолько психологически не укладывалась ни


Советские вещи

Из книги Чувства и вещи автора Богат Евгений

Советские вещи Из-за всеобщего дефицита вещи в советское время часто становились объектом если не культа, то, по крайней мере, чрезмерного внимания. Но это не было нынешним, «потребительским» отношением к вещам, когда человеку вбивают в голову, что надо приобрести тот или


Чувства и вещи

Из книги Кто угрожает России? Вызовы будущего автора Первушин Антон Иванович

Чувства и вещи Из записных книжек Ильфа известно, что он любил читать «перечисление запасов». «Запасы какой-нибудь экспедиции. Поэтому так захватывает путешествие Стенли в поисках Ливингстона». Моим соседом в самолете Новосибирск-Москва оказался человек с более редким


Хищные вещи века

Из книги Том 11. Неопубликованное. Публицистика автора Стругацкий Аркадий Натанович

Хищные вещи века В последнее время на страницах печати всё чаще можно встретить утверждение, будто бы в самом ближайшем будущем нас ждет качественный скачок в развитии цивилизации, который кардинальным образом изменит нашу жизнь. Говорится даже о том, что начнется


ПРАВДА, НО НЕ ДЛЯ ДУРАКОВ. «Хищные вещи века»

Из книги Эмиграция (июль 2007) автора Русская жизнь журнал

ПРАВДА, НО НЕ ДЛЯ ДУРАКОВ. «Хищные вещи века» Главное про эту книгу уже сказано. Осталось лишь одно важное замечание. На тему «юношеский оптимизм и зрелая информированность».В «Возвращении» Леонид Андреевич говорит о «зябликах» — людях, которые «в науке разбираются


Хищные друзья человека

Из книги Ахилл и черепаха автора Богат Евгений

Хищные друзья человека В Йошкар-Оле два ротвейлера напали на восьмилетнюю девочку. Ребенок госпитализирован с многочисленными ранениями.Инцидент произошел 22 июня в частном секторе на 2-м проезде Добролюбова. По словам пострадавшей Ани Зубаревой, когда она ехала на


Чувства и вещи

Из книги Истинноверующий автора Хоффер Эрик

Чувства и вещи Из записных книжек Ильфа известно, что он любил читать «перечисление запасов».«Запасы какой-нибудь экспедиции. Поэтому так захватывает путешествие Стенли в поисках Ливингстона».Моим соседом в самолете Новосибирск — Москва оказался человек с более


«Вещи, которых нет»

Из книги автора

«Вещи, которых нет» 54.Один из выводов, вытекающих при рассмотрении факторов, способствующих самопожертвованию: мы менее готовы умирать за то, чем обладаем и чем являемся, нежели за то, кем хотим быть и что хотим иметь. В этом есть горькая, ставящая в тупик правда: люди, когда