«Сказка о Тройке»

«Сказка о Тройке»

Непростая судьба «Сказки о Тройке», едко-сатирического произведения, которое вроде бы должно было стать продолжением юмористически-оптимистического «Понедельника…», выразилась в очередности публикации ее вариантов. Первоначальный, нулевой, черновой вариант, написанный в марте 67-го года, публикуется здесь впервые. Окончательный чистовик (так называемая СОТ-1) написанный в мае 67-го, первый раз был опубликован в журнале «Смена» в 1987 году. Сокращенный вариант, а вернее, основательно переделанная в октябре 67-го года версия, СОТ-2,— в 68-м году в журнале «Ангара».

АРХИВНЫЕ МАТЕРИАЛЫ

Работа над созданием СОТ протекала очень интенсивно. Сначала, как всегда, шла разработка сюжета и фабулы, реалий и особенностей описываемого места событий. Тогда был изображен Авторами и план Китежграда и окрестностей (см. рисунок); масштаб карты: в 1 см 200 м.

На плане можно видеть тайгу на севере и на юге; заколдованное болото и соединенное с ним озеро, также из болота вытекает ручей, впадающий в реку Китёжу; автомобильную дорогу, проходящую с юга до города, около которой расположена деревня Лопухи и справа от дороги — заколдованный холм; железную дорогу, проходящую через город с юго-востока на север; реку под названием Китёжа, также проходящую через город, но с северо-востока на юго-запад. Сам Китежград на плане расположен следующим образом: железная дорога отсекает завод маготехники от остального города, по другую сторону железной дороги от завода расположен вокзал. Река Китёжа отделяет Новый Китеж от Старого. На правом берегу реки обозначены (перечень по течению реки) завод маготехники, вокзал, пристань, гостиница, столовая, кафетерий, дом культуры; за безымянным ручьем, вытекающим из болота и впадающем в реку, расположены Черемушки, курган циклотации, городской сад и колония. По другую сторону реки напротив центральной части города расположен Старый Китеж с огородами и старой крепостью.

Курган циклотации, изображенный на карте, так и остался необъясненным явлением, Авторы о нем более нигде не пишут. Черновой же вариант СОТ, СОТ-0, полностью представлен ниже. В машинописном тексте изредка присутствует рукописная правка, Хлебовводов называется Хлебоедовым, а фамилия председателя Тройки еще не определилась окончательно: Вунюков — иногда Ванюков.

СКАЗКА О ТРОЙКЕ

Пролог

Мы сидели на ступеньках заводского клуба. Федя читал позавчерашний номер «Китежградских новостей», медленно ведя по строчке черным неразгибающимся пальцем, а я просто жмурился на солнышко и переваривал обед. Комаров и слепней поблизости не было, они тоже, вероятно, переваривали обед. Окна заводского управления были раскрыты, и слышно было, как пишущие машинки вяло и неубедительно отвечали на энергичные напористые очереди «рейнметаллов». Вообще, если зажмуриться, можно было представить себя в районе боев местного значения. В полуподвале управления, подчиняясь сложному ритму, сдвоенно и тяжело лязгали печатающие механизмы табуляторов. Пикирующими бомбардировщиками завывали и визжали на складе циркулярные пилы. По бомбардировщикам выпускали обойму за обоймой скорострельные пневматические молотки. В ремонтных мастерских за клубом, устрашающе гремя гусеницами, разворачивались танки, а где-то в цехах дальнобойно ухал паровой молот. И еще у ворот склада разгружали машину листового железа — звуки были сочные, впечатляющие, но я не мог подобрать для них военную аналогию.

— Саша, что такое детский сад? — осведомился Федя.

— Детский сад? Детский сад… — Я подумал. — Детским садом называется организация, которая заботится о детях дошкольного возраста, пока родители заняты на производстве.

— Спасибо, Саша, — сказал Федя, и по его тону я понял, что он не удовлетворен.

— А что там написано? — спросил я.

— «У меня аптека, а не детский сад…» — по слогам прочитал Федя.

— Ясно, — сказал я. — Заведующий китежградской аптекой подвергается принципиальной критике за то, что препятствует выдвижению молодых кадров. Так?

— Кажется, так, — сказал Федя неуверенно. — Но я все равно не понимаю… Аптека — это магазин, где продают лекарства… Вы знаете, Саша, я стал понимать даже хуже, чем раньше. Он что хотел сказать, что не хочет продавать лекарства детям дошкольного возраста, пока их родители заняты на производстве? Тогда он прав, они же маленькие, не понимают… А молодые кадры — это просто молодые люди… Да, правильно, здесь есть такое слово. Кад…ры. Вот оно. Нет, не понимаю.

— Заведующий хотел сказать, — пояснил я, — что ему в аптеке нужны опытные работники, а не молодые люди, которых он фигурально сравнивает с детьми дошкольного возраста.

— А, — сказал Федя. — Тогда другое дело. Как же можно сравнивать? Тогда он не прав. Молодые люди — скажем, вы, Саша, — это одно, а маленькие дети — это совсем другое. Правильно его критикуют. Я, знаете ли, тоже не люблю, когда человек хочет сказать одно, а говорит совсем другое. Помните, когда Говорун назвал Спиридона старой дубиной? Зачем? Ведь Говорун хотел сказать, что Спиридон недостаточно понятлив, и хотя это тоже совершенно неправильно, потому что Спиридон, по-моему, самый понятливый из нас, что, в общем, неудивительно, если учесть, сколько ему лет, но совсем уж непонятно, почему нельзя было именно так и выразиться, не прибегая к уподоблению такому совершенно постороннему, решительно не имеющему к делу никакого отношения веществу, как дерево. Или я ошибаюсь? — Он с некоторой тревогой наклонился и заглянул мне в глаза.

Я открыл было рот, но тут представил себе, в какие дебри нам придется забираться, как трудно будет объяснить, что такое метафоры, иносказания, гиперболы и просто ругань, и зачем все это нужно, и какую роль здесь играют воспитание, привычки, степень развитости языка, эмоции, вкус к слову, начитанность и общий культурный уровень, чувство юмора, такт, и что такое юмор, и что такое такт, и представив себе все это, я ужаснулся и горячо сказал:

— Вы совершенно правы, Федя.

Федя застенчиво улыбнулся и снова углубился в газету. Очень он мне нравился. Очень он был мягкий, добрый и деликатный. Он медленно вел палец по очередной строчке, подолгу задерживаясь на буквах «щ» и «ь», трудолюбиво сопел, добросовестно шевелил большими серыми губами, длинными и гибкими, а наткнувшись на точку с запятой, надолго замирал, собирал кожу на лбу в гармошку и судорожно подергивал далеко отставленными большими пальцами ног. Пока я смотрел на него, он добрался до слова «дезоксирибонуклеиновая», дважды попытался взять его с налету, не преуспел, применил слоговый метод, запутался, пересчитал буквы, испугался и наконец в полном смятении задрал правую ногу, осторожно снял пенсне и принялся тереть линзы о штанину левой. Потом он робко посмотрел на меня.

— Дезоксирибонуклеиновая, — сказал я. — Это такая кислота. Дезоксирибонуклеиновая.

Он снова водрузил пенсне на сморщенную переносицу.

— Кислота, — повторил он. — А зачем она такая?

— Иначе ее никак не назовешь, — сочувственно сказал я. — Разве что сокращенно: ДНК. Да вы это пропустите, Федя, читайте дальше.

— Нет, — сказал он, виновато улыбаясь. — Устал. Лучше я немножко так посижу.

Он отложил газету, обхватил колени руками и стал смотреть вдаль за реку, на поля, томящиеся сладко под солнцем. Там по желтой ровной насыпи, выбрасывая белые дымки, полз игрушечный поезд. Потом в небе над поездом возникло летающее блюдце, сверкнуло солнечными зайчиками, низко пронеслось над серыми башнями крепости, вновь ослепительно сверкнуло над «Черемушками» и пропало — нырнуло в туманное марево над Колонией.

— Сегодня утром, — сказал Федя, — к нам в мастерские приходил Константин, знаете, этот, несчастный, с Бетельгейзе. Плакал. Как это все-таки ужасно, когда не можешь вернуться домой!

— А зачем он приходил?

— Принес металлическую пластинку, просил просверлить два отверстия — не берет сверло. И он заплакал. Неужели никак нельзя ему помочь? Обратиться к специалистам, на специальный завод… Невозможно смотреть, как он мучается.

— Какие же у нас специалисты, — сказал я. — У нас такие специалисты лет через двести будут. Придется ему потерпеть.

Мы оба непроизвольно вздохнули.

— Я тоже домой хочу, — сказал Федя.

— И я хочу, — признался я.

— У меня дома клавесин есть, — сказал Федя мечтательно. — Стоит у меня там на горе клавесин, на леднике. Я люблю играть на нем в ясные лунные ночи, когда очень тихо и совершенно нет ветра. Тогда меня слышат собаки в долине и начинают мне подвывать. Право, Саша, у меня тогда слезы навертываются на глаза, так это получается хорошо и печально. Луна, звуки в просторе несутся, и далеко-далеко воют собаки.

— А как к этому относятся ваши соседи? — спросил я.

— Их в это время никого нет. Остается обычно один мальчик, но он мне не мешает. Он хроменький… Впрочем, это вам не интересно.

— Наоборот, очень интересно.

— Нет-нет. Вы, наверное, хотели бы узнать, откуда взялся на вершине клавесин? Его занесли альпинисты. Они ставили рекорд и обязались втащить на нашу гору клавесин. У нас на горе много неожиданных предметов. Задумает альпинист подняться на вершину на мотоцикле, и вот у нас мотоцикл, правда, испорченный. Попадаются гитары, велосипеды, бюсты,[36] зенитные пушки. Один рекордсмен хотел подняться на тракторе, но трактора ему не дали, а получил он асфальтовый каток. Если бы вы видели, как он мучился! Как старался! Но ничего не вышло. Не дотянул до снегов. Метров пятьдесят не дотянул, а то бы у нас был асфальтовый каток…

Федя замолчал. У меня не было клавесина, и, может быть, именно поэтому мне тоже ужасно захотелось домой. Я пригорюнился и, подперев подбородок ладонью, стал смотреть на груду бракованных волшебных палочек, сваленных у забора среди прочего металлолома.

Из столовой вышла компания молоденьких работниц. Завидя Федю, они принялись поправлять платочки и взбивать прически, размахивать ресницами, перехихикиваться и совершать прочие обыкновенные для их возраста действия. Федя дернулся, чтобы удрать, но сдержался и, потупившись, стал щипать рыжую шерсть у себя на левом предплечье. Девушки это сейчас же заметили и затянули частушку матримониального содержания. Федя жалобно улыбался. Девушки стали его окликать и приглашать вечером на танцы. Федя вспотел. Когда компания прошла, он судорожно перевел дыхание и сразу перестал улыбаться.

— Вы, Федя, пользуетесь успехом, — сказал я не без некоторой зависти.

— Да, это очень меня мучает, — произнес Федя, — Вы меня не поймете. У вас тут совсем иные порядки. А ведь у нас в горах матриархат… Я не привык… Это совершенно невыносимо, когда на тебя обращает внимание столько девушек сразу. У нас такое положение грозило бы многими бедами… Впрочем, у нас это невозможно.

— Ну, у нас это тоже бывает только в исключительных случаях, — возразил я. — И потом, они больше шутили, чем что-нибудь серьезно.

— Шалунишки! — вскричал Панург. — Симпомпончики! Между прочим, матриархат имеет свои преимущества. В московском городском бассейне некий гражданин повадился подныривать под купальщиц и хватать их за ноги. И вот одна из купальщиц, изловчившись, двинула его ногой по голове. — Панург захохотал во все горло. — Она попала ему по челюсти, вышла и отправилась одеваться. Проходит время, а гражданина нет и нет. Вытащили его… — Панург снова захохотал, — Вытащили они его… — Панург еле говорил от смеха. — Вытащили, понимаете ли, его, а он уже холодный. И челюсть сломана.

Мы с Федей тоже не могли удержаться от смеха, хотя я ощутил некий озноб, а по шерстистому загривку Феди прошла волна. Потом Федя тоскливо сказал:

— Домой хочу. У вас было сегодня заседание?

— Было, — сказал я. — И еще будет.

— А что было сегодня?

— Изобретатель вечного двигателя. Очень он понравился Вунюкову. А потом Вунюков рассказывал, как он был финдиректором Всесоюзного общества испытателей природы.[37]

— А меня когда вызовут? — спросил Федя.

— Ох, не знаю, — сказал я. — Ничего я не знаю, Федя. Застряли мы здесь с тобой… простите, с вами, конечно.

— Ничего, ничего, — сказал Федя. — Вы называйте меня на «ты», если вам хочется. Я понимаю, это смешно, мы уже давно знакомы и все на «вы», но я как-то не умею на «ты». А вам если хочется, пожалуйста…

Я почувствовал себя обязанным ободрить его.

— Ничего, Федя, — сказал я. — Всему бывает конец.

Мы встали. Обеденный перерыв кончился. Я отправился в КБ, а Федя — в свои мастерские. На крыльце осталась аккуратно сложенная газета и шапочка с бубенцами, которую час-го оставлял после себя Панург.

Глава первая

Ровно в пять часов я перешагнул порог комнаты заседаний. Как всегда, кроме коменданта, никого еще не было. Комендант сидел за своим столиком, держал перед собою открытое дело и весь подсигивал от нетерпеливого возбуждения. Глаза у него были как у античной статуи, а губы непрерывно двигались, словно он повторял в уме горячую защитительную речь. Я прошел на свое место, достал из стола тома «Малой Советской Энциклопедии», раскрыл тетрадку для стенографии и заточил карандаш.

— Всенепременнейше! — громко сказал комендант и победительно оглядел пустую комнату. Затем он очнулся.

— Я не понимаю, Александр Иванович, — заявил он, — что вам стоит? Это же смешно! А ведь вы мне казались не формалистом.

— А в чем дело? — спросил я.

— Вы меня гробите! — закричал комендант. — Вот в чем дело! Две недели заседаем, и только одно положительное решение! Я не понимаю, какого рожна вам нужно? Двигатель с КПД двести процентов! Йог с обратной перистальтикой! Эта самая… трисекция… этой… квадратуры! Я уже не говорю о пришельцах. Что за безобразное безобразие с этими пришельцами помучается? Что за бездушное отношение? Люди летели тыщи лет, можно сказать, жизни не пожалели… Вот что вы мне здесь написали? — Он стал торопливо рыться в бумагах. — Вот… «Неизвестное существо (возможно, вещество) с неизвестной планеты (возможно, не с планеты) невыясненного химического состава и с принципиально неопределяемым уровнем интеллекта…» Это же безобразие, а не краткая сущность необычности! Неизвестное… неизвестной… неопределяемым… Вы для кого это пишете? Вы для Фарфуркиса это пишете! Его хлебом не корми, только дай выяснять невыясненное и определять неопределяемое…[38] Саботаж! — заорал он вдруг. — Я жаловаться буду! В центр! Я до самого товарища Голого дойду!

— А как я, по-вашему, должен был написать? — спросил я раздраженно. — Ни рук, ни ног у него нет, головы тоже нет, ничего нет, кроме запаха… Даже Рабиновичев его фотографировать отказался, потому что не нашел, где у него фас.

— Вы разумный человек? — спросил комендант неожиданно спокойно.

— Более или менее, — ответил я.

— Вы хотите здесь сидеть год, два, три… Хотите?

— Не хочу и не буду, — сказал я. — Кончу свои дела на заводе, и только вы меня здесь и видели.

— Эгоист! — прошипел комендант. — А я? А мне что делать? Послушайте, Александр Иванович, — сказал он плачущим голосом. — Я же погибаю там, с этими змеями вонючими, с этими каракатицами… Я аппетит потерял, худею… И никакой же перспективы! Неужели нельзя посочувствовать? Сегодня вот еще один паразит прилетел, лопочет чего-то не по-русски, каши не жрет, мяса не жрет, а жрет он зубную пасту, видите ли… Бандитизм! — заорал он и вдруг затих, и глаза его снова сделались, как у статуи.

Вообще, я ему очень сочувствовал. Жил-был человек, ничего такого не делал, был комендантом рабочего общежития, достиг успехов, и вдруг вызвали его и перевели с повышением: комендантом колонии Необъяснимых Явлений. Будь он помоложе, поначитанней, он, возможно, и прижился бы там, на мой взгляд там было очень интересно, но комендант был не таков, комендант был служака, и к тому же человек повышенной брезгливости. И я охотно верил, что он погибает. Но я-то что мог сделать?

— Ну хорошо, товарищ Зубо, — сказал я примирительно. — Ну давайте посоветуемся. Ну чем я могу помочь?

— Вы научный консультант, — сказал комендант задушенным голосом. — Вы как сформулируете, так всё и будет. Ну написали бы… Космический, мол, пришелец с планеты… Знаете вы какие-нибудь планеты?

— Марс, — сказал я.

— Нет, Марс, говорят, близко очень, еще обнаружится. Какие-нибудь такие планеты знаете? Особой удаленности, куда еще не скоро доберутся. Ну, все равно. Космический, значит, пришелец, представляет огромный интерес для науки и, следовательно, для народного хозяйства. Опытом поделиться может или, скажем, пустыни орошать. Вам что — авторучкой только шевельнуть, а мне облегчение: одну глисту с плеч долой. Невозможно же, две недели заседаем, а Вунюков только один вечный двигатель принял, да и то, по-моему, по блату, видел я, как этот изобретатель с Фарфуркисом шептался…

Я хотел ему сказать, что именно этот случай с вечным двигателем и демонстрирует мою беспомощность, потому что именно я требовал гнать изобретателя в три шеи, но тут заявилась Тройка в полном составе — все четверо.

Лавр Федотович Вунюков, ни на кого не глядя, проследовал на председательское место, сел, водрузил перед собой огромный портфель, с лязгом распахнул его и принялся выкладывать на зеленое сукно предметы, необходимые для успешного председательствования: роскошный бювар крокодиловой кожи, набор шариковых авторучек в сафьяновом чехле,[39] коробку «Герцеговины Флор», зажигалку в виде Триумфальной арки и театральный бинокль. Отставной полковник мотокавалерии, брякнув медалями, устроился справа от него, высоко задрал седые брови и, придав таким образом своему лицу выражение бесконечного изумления и неодобрения, мирно заснул. Рудольф же Архипович Хлебоедов, еще более пожелтевший и усохший за минувшие три часа, сел ошую Лавра Федотовича и принялся немедленно что-то шептать ему в ухо, бегая воспаленными, с желтизной глазами по углам комнаты. Фарфуркис устроился на жестком стуле напротив коменданта, вынул толстую дряхлую записную книжку и сразу же сделал в ней пометку.

— Гр-р-р-м! — произнес Лавр Федотович и оглядел нас всех взглядом, проникающим сквозь стены и читающим в сердцах. Все были готовы: полковник дремал, Хлебоедов нашептывал, Фарфуркис сделал вторую заметку, комендант товарищ Зубо, похожий на ученика перед опросом, судорожно листал страницы дела, а я, пробуя карандаш, изобразил на чистой странице первый сверхчеловеческий профиль.

— Вечернее заседание Тройки объявляю открытым, — сказал Лавр Федотович. — Следующий! Докладывайте, товарищ Зубо.

Комендант вскочил и, держа перед собой раскрытую папку, начал было высоким голосом: «Машкин Эдельвейс Захарович…», но его тут же перебил Фарфуркис.

— Протестую! — крикнул он, обращаясь к Лавру Федотовичу. — Где порядковый номер дела? Почему не назван пункт?

Лавр Федотович взял бинокль и некоторое время смотрел на коменданта.

— Правильное обобщение, верное, — сказал он. — Огласите.

Комендант с бумажным шорохом облизнул сухим языком сухие губы и упавшим голосом начал снова:

— Дело номер сорок второе. Фамилия: Машкин. Имя: Эдельвейс. Отчество: Захарович…

— С каких это пор он Машкиным заделался? — брюзгливо спросил Хлебоедов. — Бабкин, а не Машкин. Бабкин Эдельвейс Петрович. Я с ним работал в одна тысяча девятьсот сорок седьмом году в комитете по молочному делу. Эдик Бабкин, и, кстати, никакой он не Эдельвейс, а Эдуард. Эдуард Петрович Бабкин…

Лавр Федотович медленно повернул к нему каменное лицо.

— Бабкин? — сказал он. — Не помню. Продолжайте, — сказал он коменданту.

— Отчество: Захарович, — болезненно улыбаясь, повторил комендант, — Год и место рождения: тысяча девятьсот двадцать девятый,[40] город Смоленск. Национальность…

— Э-дуль-вейс или Э-доль-вейс? — спросил Фарфуркис.

— Э-дель-вейс, — сказал комендант.

— Дивизия СС «Эдельвейс», — прошамкал сквозь дрему полковник.

— Национальность: белорус, — сказал комендант. — Образование: высшее, Ленинградский политехнический институт.[41] Знание иностранных языков: английский[42] — свободно, немецкий и французский[43] — со словарем. Место работы…

Хлебоедов вдруг звонко шлепнул себя по лбу.

— Да нет же! — закричал он. — Он же помер!

— Кто помер? — деревянным голосом спросил Лавр Федотович.

— Да этот Бабкин! Я же абсолютно точно помню. В одна тысяча девятьсот пятьдесят шестом году помер от инфаркта. Пришел, знаете, утром в свой кабинет, сел, вздохнул и умер. Так что тут какая-то путаница.

Лавр Федотович поглядел на коменданта.

— У вас отражен факт смерти? — спросил он.

— Да какой же смерти? — пролепетал комендант. — Да почему же смерти? Живой он, в коридоре дожидается…

— Одну минуточку, — вмешался Фарфуркис — Вы разрешите, Лавр Федотович? Кто дожидается в коридоре? Только точно. Фамилия, имя, отчество.

— Бабкин! — с отчаянием сказал комендант. — То есть Машкин. Машкин дожидается, Эдельвейс Захарович.

— Понимаю, — сказал Фарфуркис — А где Бабкин?

— Бабкин помер, — сказал Хлебоедов. — Это я вам точно могу сказать. В одна тысяча девятьсот пятьдесят шестом. Правда, у него сын был. Тоже Бабкин. Пашка, по-моему. Значит, Павел Эдуардович. Я его недавно встречал. Кажется, он сейчас заведует магазином текстильного лоскута в Голицыне. Толковый работяга, но, кажется, не Павел все-таки…

Я налил стакан воды и передал коменданту. В наступившей тишине было слышно, как комендант гулко глотает. Лавр Федотович размял и продул папиросу.

— Никто не забыт и ничто не забыто, — произнес он. — Это хорошо. Александр Иванович, я попрошу вас занести в протокол и в констатирующую часть резолюции, что Тройка считает полезным принять меры к отысканию сына Бабкина Эдуарда Петровича на предмет выяснения его имени. Нам[44] не нужны безымянные герои. У нас их нет.

Я кивнул и нарисовал еще один профиль, совсем уже сверхчеловеческий.

— Вы напились? — осведомился Лавр Федотович, разглядывая несчастного коменданта в бинокль. — Тогда продолжайте докладывать.

— Был[45] ли за границей, — нетвердым голосом прочел комендант. — Не был. Краткая сущность необычности, в скобках — новизны: эвристическая машина, то есть электронно-механическое устройство для решения инженерных, научных, социологических и иных проблем. Ближайшие родственники: сирота, братьев и сестер нет.

— Позвольте, — сказал Фарфуркис — А отец, а мать?

— Сирота, — проникновенно пояснил комендант.

— И всегда был сирота? Смешно. Я протестую.

— Он в детдоме[46] воспитывался, — сказал комендант.

— Откуда это следует?

— Ну, он мне рассказывал.

— Прошу занести в протокол, — торжественно сказал Фарфуркис — Комендант оперирует недокументированными данными.

Я изобразил еще один профиль.

— Адрес постоянного местожительства, — прочитал комендант. — Новосибирск, улица Щукинская, 23, квартира 88. Все.

— Все? — переспросил Лавр Федотович.

— Все ли? — саркастически осведомился Фарфуркис.

— Все, — решительно сказал комендант и вытер со лба пот.

— Какие будут предложения? — спросил Лавр Федотович, приспустив тяжелые веки.

— Па-а машинам! — ожил вдруг полковник, не просыпаясь. — Пики перёд себя! Заводи! Рысью… арш-а-а-арш!

Мне все это очень понравилось, и я занес слова полковника в протокол но больше никто на него внимания не обратил.

— Я бы предложил впустить, — сказал Хлебоедов, — А вдруг это Пашка?

— Других предложений нет? — спросил Лавр Федотович. Он пошарил на столе, ища кнопку, не нашел и сказал коменданту: — Пусть войдет, товарищ Зубо.

Комендант опрометью кинулся к двери, высунулся и вернулся, пятясь, на свое место. Следом за ним, перекосившись набок под тяжестью огромного черного футляра, вкатился небольшой старичок в толстовке и в военных галифе с оранжевым кантом. По дороге к столу он несколько раз пытался прекратить движение и с достоинством поклониться, но футляр, обладавший, по-видимому, чудовищной инерцией, неумолимо нес его вперед, и, может быть, не обошлось бы без жертв, если бы я не подхватил старичка в полуметре от затрепетавшего уже Фарфуркиса. Я сразу узнал этого старичка — он уже бывал в нашем институте, и во многих других институтах он тоже бывал, а один раз я видел его в приемной заместителя министра тяжелого машиностроения, терпеливого, чистенького и пылающего энтузиазмом. Старичок был неплохой, безвредный, и, в конце концов, не всем же совершать великие открытия. Я забрал у него тяжеленный футляр и водрузил его на демонстрационный столик. Освобожденный наконец старичок поклонился и сказал дребезжащим голосом:

— Мое почтение. Машкин Эдельвейс Захарович, изобретатель.

— Не он, — сказал Хлебоедов вполголоса. — Надо полагать, совсем другой Бабкин.

— Да-да, — согласился старичок, улыбаясь. — Принес вот на суд общественности. Готов демонстрировать, ежели будет на то ваше желание.

Внимательно разглядывавший его Лавр Федотович отложил бинокль и медленно наклонил голову. Старичок засуетился. Он снял с футляра крышку, под которой оказалась старинная громоздкая пишущая машинка, вынул из кармана моток провода, воткнул один конец куда-то в недра машинки, огляделся в поисках розетки и, обнаружив, размотал провод и воткнул вилку.

— Вот, изволите видеть, так называемая эвристическая машина, — сказал старичок. — Точный электронно-механический прибор, служащий для ответов на любые вопросы, в том числе научные и хозяйственные. Как она у меня работает? Не имея достаточных средств и будучи отфутболиваем различными бюрократическими организациями, она у меня не полностью пока автоматизирована. Вопросы задаются устно, и я их печатаю и ввожу таким образом к ней внутрь, довожу, так сказать, до ее сведения. Ответы ее, опять же в силу неполной автоматизации, печатаю тоже я. В некотором роде посредник, хе-хе. Так что, если угодно, пожалуйста.

Он встал за машинку и шикарным жестом щелкнул тумблером. Внутри машины загорелась неоновая лампочка.

— Прошу вас, — сказал старичок.

— А что это там за лампа? — подозрительно спросил Фарфуркис.

Старичок ударил по клавишам, потом быстро вырвал из машинки листок бумаги и рысцой поднес его Фарфуркису. Фарфуркис прочитал вслух:

— Вопрос: что у нея… гм… у нея внутре за лэпэчэ… Лэпэ-чэ… Кэпэдэ, наверное? Что это за лэпэчэ?

— Лампочка, значит, — хихикнул старичок, потирая руки. — Кодируем помаленьку. — Он вырвал у Фарфуркиса листок и побежал обратно к своей машине. — Это, значит, был вопрос, — произнес он, загоняя листок под валик. — А сейчас посмотрим, что она ответит.

Члены комиссии, за исключением полковника, с интересом следили за его действиями. Старичок бодро простучал по клавишам и снова выдернул листок.

— Вот, извольте, ответ.

Фарфуркис прочитал:

— У мене внутре… гм… не… неонка. Гм. Что это такое — неонка?

— Одну минуточку! — сказал старик, выхватил у него листок и снова побежал к машинке.

Дело пошло. Машина дала безграмотное объяснение, что такое неонка, затем она Ответила Фарфуркису, что пишет «внутре» согласно правил грамматики, а затем…

Фарфуркис: Какой такой грамматики?

Машина: А нашей русской грамматики.

Хлебоедов: Известен ли вам Бабкин Эдуард Петрович?

Машина: Никак нет.

Лавр Федотович: Грррм… Какие будут предложения?

Машина: Признать мене за научный факт.

Старичок бегал и печатал с неимоверной быстротой. Комендант восторженно подпрыгивал на стуле и показывал мне большой палец.

Хлебоедов (раздраженно): Я в таких условиях работать не могу. Ну что он взад-вперед мотается?

Машина: Ввиду стремления.

Хлебоедов: Да уберите вы от меня ваш листок! Я вас ни про чего не спрашиваю, вы можете это понять?

Машина: Так точно, могу.

До всех наконец дошло, что если они хотят кончить когда-нибудь сегодняшнее заседание, надо воздержаться от вопросов, в том числе и от риторических. Наступила тишина. Старичок, который основательно умаялся, присел на краешек кресла и, часто дыша полуоткрытым ртом, вытирался платочком.

— Есть предложение, — тщательно подбирая слова, сказал Фарфуркис — Пусть научный консультант произведет осмотр и экспертизу.

Лавр Федотович поглядел на меня в бинокль и кивнул.

— Обязанности секретаря, — произнес он, — временно возлагаются на товарища Фарфуркиса.

Я неохотно встал и подошел к машине. Старичок приветливо мне улыбнулся.

— Та-ак, — сказал я. — Имеет место пишущая машинка «ремингтон» выпуска тысяча восемьсот девяносто пятого года, в сравнительно хорошем состоянии. Шрифт дореволюционный, тоже в хорошем состоянии. — Я поймал умоляющий взгляд коменданта, вздохнул и пощелкал тумблером. — Короче говоря, ничего нового печатающая конструкция не содержит, содержит только очень старое…

— Внутре… — прошелестел старичок, — Внутре смотрите, где у нее анализатор и думатель…

— Анализатор, — сказал я. — Серийный выпрямитель, тоже старинный, неоновая лампочка обыкновенная, по-моему, из лифта вывернута. Тумблер. Хороший. Та-ак… Еще имеет место шнур. Очень хороший шнур, новый… Вот, пожалуй, и все.

— А вывод? — живо осведомился Фарфуркис. Комендант молитвенно сложил руки. Я кивнул ему — в том смысле, мол, что будет сделано.

— Вывод, — сказал я. — Описанная машинка «ремингтон» в соединении с выпрямителем, неоновой лампочкой, тумблером и шнуром необъясненным явлением признана быть не может.

— А я? — вскричал старичок.

Я посмотрел на него с сочувствием и развел руками.

— Какие будут вопросы к консультанту? — осведомился Лавр Федотович.

Уловив вопросительную интонацию, старичок взвился и рванулся было к своей машине, но я удержал его, обхватив за талию.

— Правильно, — сказал Фарфуркис, — держите его, а то работать невозможно. Какой-то вечер вопросов и ответов…

— Да-да, — подхватил Хлебоедов, а старичок все бился и рвался у меня из рук, так что я ощущал себя жандармом. — И вообще выключите ее пока, нечего ей подслушивать.

Высвободив одну руку, я щелкнул тумблером, лампочка погасла, и старичок затих.

— А вот все-таки у меня есть вопрос, — сказал Хлебоедов. — Как же это она все-таки отвечает?

Я обалдело воззрился на него. На лице коменданта выразилось отчаяние.

— Выпрямители там, шнуры разные, это нам товарищ научный консультант все хорошо объяснил. Одного он нам не объяснил: фактов он нам не объяснил. А непреложным фактом является, что когда задаешь ей вопрос, то получаешь ответ. И даже когда не ей задаешь вопрос, все равно получаешь ответ. Что же говорит по этому поводу наука?

Наука в моем лице потеряла дар речи. Хлебоедов меня сразил. Зато старичок отреагировал немедленно.

— Высокие достижения нейтронной мегалоплазмы! — провозгласил он. — Ротор поля, подобно дивергенции, градуируется вдоль спина и обращает материю вопроса в спиритуально-электрические вихри, из коих и возникает синекдоха ответа!..

У меня потемнело в глазах, рот наполнился горькой слюной и заболели зубы, а проклятый старикашка все говорил и говорил, и речь его была гладкой и плавной, это была хорошо составленная, отлично отрепетированная и многажды произнесенная речь, в которой каждый оборот, каждая интонация были преисполнены эмоционального содержания, эта речь была настоящим произведением искусства, и как всякое настоящее искусство она была беспредельно убедительной, и как всякое произведение настоящего искусства она облагораживала слушателя, делала его умнее и значительнее, преображала его и поднимала на несколько ступенек выше. Старик не был изобретателем, старик был художником, гениальным оратором, достойным учеником Демосфена, Кикерона,[47] Иоанна Златоуста… Шатаясь, я отступил в сторону и прислонился лбом к холодной стене.

Тройка внимательно слушала. Слушал седой полковник, пристально глядя из-под клочковатых бровей, и в полусумраке торжественно и грозно блестело золотое шитье его мундира и отсвечивали тяжелые гроздья орденов. Слушал Лавр Федотович, опустив на руки мощный череп, сутуля широкие плечи, обтянутые черным бархатом мантии. А Хлебоедов слушал, весь подавшись вперед, весь собравшись в хищном напряжении, стиснув подлокотники большими белыми руками, прижав грудью к столу массивную платиновую цепь. А Фарфуркис слушал задумчиво, откинувшись на спинку кресла, уставив неподвижный взгляд в низкий сводчатый потолок.

Старик уже давно кончил, но все оставались неподвижны, словно вслушиваясь в глубокую средневековую тишину, черным бархатом повисшую под скользкими сводами. Потом Лавр Федотович поднял голову и встал.

— По закону и по всем правилам я должен был бы говорить последним, — начал он. — Но бывают случаи, когда законы и правила оборачиваются против своих адептов, и тогда приходится отбрасывать их. Я начинаю говорить первым, потому что мы имеем дело как раз с таким случаем. Я начинаю говорить первым, потому что не могу ждать и молчать. Я начинаю говорить первым, потому что не ожидаю и не потерплю никаких возражений.

Теперь слушал старик, неподвижный, как черная статуя, рядом со своим Големом, рядом со своим чудовищным железным Оракулом, во чреве которого медленно возгорались и гасли угрюмые огни.

— Мы — гардианы науки, мы — ворота в ее храм, мы — беспристрастные фильтры, оберегающие науку от фальши, от легкомыслия, от заблуждений. Мы охраняем посевы знаний от плевел невежества и ложной мудрости. И пока мы делаем это, мы не люди, мы не знаем снисхождения, жалости, лицеприятия. Для нас существует только одно мерило: истина. Истина отдельна от добра и зла, истина отдельна от человека и человечества, однако только до тех пор, пока существует добро и зло, пока существуют человек и человечество. Нет человечества — к чему истина? Никто не ищет знаний, значит — нет человечества, и к чему истина? Есть ответы на все вопросы, значит, не надо искать знаний, значит, нет человечества, и к чему тогда истина? Когда поэт сказал: «И на ответы нет вопросов», он описал самое страшное состояние человеческого общества — конечное его состояние. Этот человек, стоящий перед нами, — гений. В нем воплощено и через него выражено конечное состояние человечества. Он убийца, ибо он убивает дух. Он страшный убийца, ибо он убивает дух всего человечества. И потому больше не можно нам оставаться беспристрастными фильтрами, и должно нам вспомнить, что мы люди, и как людям должно нам защищаться от убийцы. И не обсуждать должно нам, а судить, но нет законов для такого суда, и потому должно нам не судить, а беспощадно карать, как карают охваченные ужасом. И я, старший здесь, нарушая законы и правила, первый говорю: смерть.

— Смерть человеку и распыление машине, — хрипло сказал полковник.

— Смерть человеку… — медленно и как бы с сожалением проговорил Хлебоедов, — Распыление машине и забвение всему этому казусу, — Он прикрыл глаза рукой.

Фарфуркис выпрямился в кресле, глаза его были зажмурены, толстые губы дрожали. Он открыл было рот и поднял сжатый кулачок, но вдруг помотал головой и капризно произнес:

— Ну, товарищи, ну куда это мы с вами заехали, в самом деле?

— Грррм, — произнес Лавр Федотович и сел. Хлебоедов, смутно видимый в сгустившихся сумерках, сунулся носом в большой клетчатый платок и проговорил невнятно:

— Свет зажечь, что ли, пора?

Комендант сорвался с места и включил свет. Все зажмурились, а мотокавалерийский полковник оглушительно чихнул и проснулся.

— Как? — произнес он дребезжащим голосом. — Уже? Я за то, чтобы это… отставить, отставить. Хлопот много, а боевой эффект ничтожен. Это ничего не решает. Мотокавалерия все решает. Так что… это… отставить.

— Грррм, — сказал Лавр Федотович и уставился мертвым взглядом на «ремингтон». — Выражая общее мнение, постановляю: данное дело отложить до выяснения ряда обстоятельств.

Комендант всхлипнул, а поникший было старичок воспрянул.

— Товарищи, — сказал я. — Изобретения никакого не существует. Просто нет изобретения. Ни обстоятельств нет, ни изобретения, ничего нет. Заблуждение это. Фальшь. Плевел.

— Александр Иванович, — сказал Вунюков, глядя на меня и одновременно как бы не глядя. — Я уже выразил общее мнение.

Комендант бессильно осел на своем стуле, а старикашка показал мне длинный обложенный язык и принялся споро упаковывать свою машину.

— Справочку только извольте, — бодро приговаривал он. — Без справочки, сами знаете… Что мы такое без справочки? Дым один…

Комендант нетвердой рукой выписал ему справку, члены Тройки подмахнули ее, а Фарфуркис прихлопнул печатью. Старичок сообщил коменданту, что впредь довольствие он будет получать сухим пайком, поклонился присутствующим в пояс и, увлекаемый тяжестью своей машины, понесся к двери. Вероятно, у меня был весьма мрачный вид, потому что Фарфуркис вдруг хихикнул и, показав на меня пальцем, сообщил:

— Консультант-то наш… недоволен консультант!

— И напрасно, — сказал Хлебоедов убедительно. — Еще очень многое надо об этом деле выяснить. На вопросы-то машина все-таки отвечает… И потом, может быть, он все-таки родственник Бабкину. Я уж не говорю о том, что старичок — фигура интересная, самобытная, нельзя такими старичками бросаться…

— Народ не позволит нам бросаться старичками, — каменно сказал Лавр Федотович, словно бы ставя тяжкую точку на обсуждении. — И будет, как всегда, прав.

— Поехали дальше? — спросил Хлебоедов, потирая руки.

— Протестую, — сказал Фарфуркис — Согласно инструкции мы должны установить время следующего пересмотра, хотя бы приблизительное, но с точностью не меньше месяца.

Поговорили, поспорили. Хлебоедов предлагал середину августа, Фарфуркис сомневался, чтобы к середине августа все обстоятельства были выяснены, а полковник отдал приказ взять повод и включить третью скорость. Несколько опомнившийся комендант настаивал на следующей неделе. Он дрался как лев, но Лавр Федотович, тщательно изучив его в бинокль и обнаружив, по-видимому, какие-то несообразности, сослался на мнение народа и утвердил пересмотр на конец ноября. Я рисовал профили и с радостью думал, что уж в конце ноября меня здесь наверняка не будет.

— Продолжаем вечернее заседание Тройки, — провозгласил наконец Лавр Федотович, — Следующий! Доложите, товарищ Зубо.

Комендант медленно поднялся, раскрыл папку и начал читать погасшим голосом:

— Дело номер шестьдесят четвертое. Пункт первый, фамилия…

— Постойте, — сказал Фарфуркис — Почему шестьдесят четвертое? Должно быть семьдесят второе.

— Согласно протоколу, — устало сказал комендант.

— Согласно какому протоколу?

— Согласно протоколу вчерашнего вечернего заседания. Вот протокол.

Фарфуркис ознакомился с протоколом и сделал несколько пометок в своей записной книжке.

— Продолжайте, товарищ Зубо, — сказал Лавр Федотович.

— Фамилия: не установлена. Имя: не установлено. Отчество: не установлено…

— Протестую, — сказал Фарфуркис — Это незаконно. Что значит — не установлено? Надо установить! Милицию вызвать, если потребуется!

— Запирается, сволочь, — сказал Хлебоедов кровожадно.

— Это пришелец, — вяло сказал комендант. — У них не всегда есть.

— Я категорически протестую! — закричал Фарфуркис, бешено перелистывая свою книжку. — В инструкции сказано абсолютно четко. Параграф шестой главы четвертой части второй… Вот! «В случае, если необъясненное явление представляет собой живое существо, но по тем или иным причинам собственное имя его не может быть установлено, надлежит в целях удобства регистрации и идентифицирования придать ему фамилию, имя и отчество по выбору и утверждению Тройки. Примечание. Во избежание имперсонаций, злоупотреблений и диффамаций категорически запрещается присваивать указанным живым существам имена широко известных деятелей истории, литературы и искусства. Примерный список имен см. приложение № 19». Вы что, никогда не читали инструкцию?

— Не читал, — сказал комендант, понемногу распаляясь. — Это же не мне инструкция, это вам инструкция. Мне ее и в руки не дают. Ау меня вот приложение к анкете есть… Вечно вы не дослушаете. Вот приложение: «Краткое описание дела номер шестьдесят четвертого».

— Какое там еще описание? — сказал Фарфуркис, но вид имел явно смущенный и вновь листал книжку.

— Сами же на прошлом заседании велели: если нет у человека ФИО, пусть будет хоть описание. Александр Иванович вчера и составил. Говорят, говорят, и сами не знают, что говорят…

— Затруднение? — мертвым голосом осведомился Лавр Федотович. — Устраните, товарищ Фарфуркис.

— Да, действительно, — признался Фарфуркис — Я несколько поторопился с протестом. Дело в том, что я исходил из параграфа шестого, в то время как рассматриваемое дело подпадает под параграф седьмой той же главы, где говорится: «В случае, если необъясненное явление представляет собой субстанцию, лишь с некоторой долей неопределенности могущую быть названной живым существом, то есть если сам факт идентификации необъясненного явления как живого существа представляет для Тройки какие-либо затруднения…» — вот тогда, товарищи, действительно надлежит именовать такое явление по номеру дела и прилагать к анкете краткое описание. Я снимаю свой протест.

— Устранили? — осведомился Лавр Федотович. — Продолжайте, товарищ Зубо.

— А что продолжать? — спросил Зубо. — Пункт четвертый продолжать или сначала описание?

— Какая нам разница? — опрометчиво сказал Хлебоедов и тут же испугался и полез за чем-то под стол. Фарфуркис листал книжку в поисках указаний, но указаний, по-видимому, не было. Я поглядел на Лавра Федотовича и ощутил себя потрясенным. Лавр Федотович возвышался над всеми нами как некая скала. Страшно было подумать, какая бешеная работа мысли кипела сейчас за ледяным фасадом его спокойствия и невозмутимости. Это было не напускное спокойствие и не фальшивая невозмутимость. Это была беспредельная убежденность в том, что он один несет ответственность за все, убежденность, выкованная и отшлифованная десятилетиями работы на ответственных должностях.

— В инструкции нет соответствующих указаний, — обреченным голосом произнес Фарфуркис. Это звучало как: медицина бессильна, остается надеяться только на чудо. И чудо свершилось.

— Доложите описание, — просто сказал Лавр Федотович.

И все ожило. Фарфуркис принялся делать пометки, Хлебоедов вылез из-под стола, и даже спящий полковник вышел из некоторого инстинктивного оцепенения и позволил себе два раза всхрапнуть, но таким, однако же, образом, что произведенные им звуки могли быть при желании истолкованы как одобрительное ворчание.

— Описание дела номер шестьдесят четвертого, — прочитал комендант. — Дело номер шестьдесят четыре представляет собой бурую тестообразную субстанцию объемом около десяти литров и весом в шестнадцать килограммов. Запаха не имеет, вкус неизвестен. Принимает форму сосуда, в который помещена. На гладкой поверхности принимает форму круглой лепешки толщиной до двух сантиметров. Признаки жизни: слабая реакция на раздражение электрическим током и на посыпание солью; легко усваивает углеводы (сахарный песок); со временем не портится. По-видимому, способна восстанавливать изъятые из нее массы. — Комендант отложил приложение и вернулся к анкете. — Пункт четвертый, год и место рождения: не установлены, вероятно, не на Земле…

— Вероятно, — саркастически сказал Фарфуркис — Это вы нам потом все обоснуете! — сказал он мне, погрозив пальцем.

— Национальность, — повысив голос, продолжал комендант. — Вероятно, пришелец. Образование: вероятно, высшее. Знание иностранных языков: не обнаруживает. Место работы: вероятно, пилот космического корабля. Был ли за границей: возможно.

— То есть как? — вскинулся Хлебоедов. — То есть как это «возможно»?

— А так, — сказал комендант. — Откуда я знаю? Может, он из Швеции к нам прибыл, он же не говорит.

— Занесите-ка в протокол на всякий случай, — сказал Хлебоедов, — По-моему, бдительность у вас не на высоте. Так и запишите: Хлебоедов, мол, напоминает коменданту о бдительности.

— Краткая сущность необычности, — продолжал комендант, — Неизвестное существо (возможно, вещество) с неизвестной планеты (возможно, не с планеты)… — комендант укоризненно посмотрел на меня поверх анкеты, — …невыясненного химического состава и с принципиально неопределяемым уровнем интеллекта. Данные о ближайших родственниках отсутствуют, адрес постоянного местожительства неизвестен. Все.

— Ничего себе «все»! — сказал Хлебоедов, желчно похохатывая, — Это был я директором конного парка номер два погрузоразгрузочной конторы, как сейчас помню, номер девять, в одна тысяча девятьсот шестьдесят втором году, и приходит ко мне один мерин. Я, говорит, мерин. Документов нет. Языков не знает, имя тоже неизвестно. И я его, понимаешь, по неопытности принял, чего там, думаю, пусть, мерин ведь. А он через неделю жеребенка приносит — раз! Смывается без следа — два! И еще пять мешков овса как корова языком слизнула. Вот так вот. А вы говорите — «неизвестно», там, «возможно», «не обнаружено»… Как дети, ей-богу!

— Да, да, — сказал решительно Фарфуркис—Я тоже неудовлетворен. Это не работа, знаете ли. Мы не юннаты, мы ответственность несем, наша обязанность — рассматривать объекты необъясненные, а вы же нам, товарищ Зубо, подсовываете объект неизвестный. Согласно же инструкции метод работы с неизвестными объектами должен быть совершенно иным, поскольку неизвестный объект может, в частности, оказаться взрывчатым, ядоопасным или, скажем, самовозгорающимся. Я категорически против.

Все взгляды устремились на Лавра Федотовича. Лавр Федотович долго молчал, опустив веки и дымя «Герцеговиной Флор». Затем он произнес:

— Народ.

— Да, да, — подхватил Фарфуркис — Вот именно!

Но Лавр Федотович словно не слышал этого восклицания. Он поднял к глазам бинокль и несколько минут рассматривал меня и коменданта по очереди.

— Народ! — повторил он наконец, опуская бинокль. — Народ ждет от нас подвига. Пусть дело войдет, товарищ Зубо.

Комендант засеменил к двери, а Лавр Федотович достал из портфеля противогазовую маску и положил рядом с собой. Комендант быстро вернулся, держа обеими руками большую стеклянную банку с делом номер шестьдесят четыре. Лицо у него было отчаянное, и я его сразу понял. Во-первых, банка была из-под соленых огурцов, максимум на пять литров, и куда девались остальные пять литров пришельца — было непонятно. Во-вторых, дело номер шестьдесят четыре было отчетливо синее, а не бурое, как вчера, когда я составлял описание. На кой черт он перелил его в банку? — лихорадочно соображал я. Ведь оно было в таком удобном контейнере… И где его вторая половина? Ну, сейчас начнется. И началось.

Поделитесь на страничке

Следующая глава >

Похожие главы из других книг

Сказка для Гелы

Из книги Остров автора Голованов Василий Ярославович

Сказка для Гелы Ну вот, любимая: похоже, я и сходил туда-не-знаю-куда. И даже отыскал там то-не-знаю-что. Я называю это книгой, потому что иначе никак не определишь это собрание подобранных в пути историй, дневниковых записей и кое-как сочлененных между собою глав, частью


ПРОТИВНАЯ СКАЗКА

Из книги Моя летопись: 1999-2007 автора Москвина Татьяна Владимировна

ПРОТИВНАЯ СКАЗКА Посвящается 302-й годовщине со дня рождения Санкт-ПетербургаОднажды белый царь посадил сам себе дуб. Царь был большой, умный и злой, дуб посадил не просто так, а с приговором - кто царскому дереву навредит, тому счастья не видать самому точно, детям


ВРЕМЯ СОБИРАТЬ КАМНИ И ВРЕМЯ КАМНЯМИ УБИВАТЬ. «Сказка о Тройке»

Из книги От звёзд — к терновому венку автора Филиппов Леонид Иосифович

ВРЕМЯ СОБИРАТЬ КАМНИ И ВРЕМЯ КАМНЯМИ УБИВАТЬ. «Сказка о Тройке» Как известно, очень тяжело читать книгу (смотреть фильм, слушать постановку), где действуют люди, заведомо более глупые, чем читатель (зритель, слушатель). И уж вовсе невозможно всерьез воспринимать


Олимпийская сказка

Из книги Литературная Газета 6283 ( № 28 2010) автора Литературная Газета

Олимпийская сказка События и мнения Олимпийская сказка ОПРОС Тридцать лет прошло с того момента, когда знаменитый Мишка, поднявшись в воздух, возвестил об окончании Московской Олимпиады. Как сегодня воспринимают значение тех событий их участники и зрители? Может ли


Жизнь как сказка

Из книги Литературная Газета 6289 ( № 34 2010) автора Литературная Газета

Жизнь как сказка Библиоман. Книжная дюжина Жизнь как сказка Александр Сенкевич. Блаватская. – М.: Молодая гвардия, 2010. – 462 с.; 16 л. фото. Биографическое издание, написанное поэтом и индологом, руководителем Общества российско-индийской дружбы, показывает эту


Сказка о разводе

Из книги Литературная Газета 6343 ( № 42 2011) автора Литературная Газета

Сказка о разводе Сказка о разводе АКАДЕМГОРОДОК "КЛУБА ДС" Жили-были муж и жена. Люди культурные, по специальности физики. Прожили они вместе тридцать лет и три года, после чего, к удивлению всей физической братии, решили развестись. Сказано - сделано. Пришли они в суд,


Сказка матери

Из книги Том 5. Книга 1. Автобиографическая проза. Статьи автора Цветаева Марина

Сказка матери — Мама, кого ты больше любишь: меня или Мусю? Нет, не говори, что все равно, все равно не бывает, кого-нибудь всегда чу-уточку больше, другого не меньше, но этого чу-уточку больше! Даю тебе честное слово, что я не обижусь (с победоносным взглядом на меня), — если


Зимняя сказка

Из книги Стихи и эссе автора Оден Уистан Хью

Зимняя сказка 30 апреля 1947 года"Зимняя сказка" — удачная переработка "Перикла". Темы остаются прежними: разлука и воссоединение, смерть и возрождение, буря и музыка.В "Перикле" добро и зло сосредоточены на разных полюсах. Герой "Перикла" жалок, он просто страдает. Его не


Сказка «Pro жизнь»

Из книги Литературная Газета 6389 ( № 42 2012) автора Литературная Газета

Сказка «Pro жизнь» Сказка «Pro жизнь» А ВЫ СМОТРЕЛИ? televed@mail.ru Один из последних выпусков программы "Pro жизнь" на ТВ Центре, казалось бы, снял извечное противоречие между телевидением как окном в мир и им же как источником дурмана и фантомов. В передаче "Счастливая старость"


ВРЕМЯ СОБИРАТЬ КАМНИ И ВРЕМЯ КАМНЯМИ УБИВАТЬ. «Сказка о Тройке»

Из книги Том 11. Неопубликованное. Публицистика автора Стругацкий Аркадий Натанович

ВРЕМЯ СОБИРАТЬ КАМНИ И ВРЕМЯ КАМНЯМИ УБИВАТЬ. «Сказка о Тройке» Как известно, очень тяжело читать книгу (смотреть фильм, слушать постановку), где действуют люди, заведомо более глупые, чем читатель (зритель, слушатель). И уж вовсе невозможно всерьез воспринимать


Детская сказка

Из книги Врата в будущее. Эссе, рассказы, очерки автора Рерих Николай Константинович

Детская сказка В очень известном и большом городе жил старый царь, вдовец. У царя была дочь, невеста. Царевна далеко славилась и лицом и умом, и потому многие весьма хорошие люди желали сосватать ее. Среди этих женихов были и князья, воеводы и гости торговые, и ловкие


СКАЗКА

Из книги Современники автора Полевой Борис

СКАЗКА Екатерина Федоровна Яковлева, профессор одного из столичных институтов, получившая в последние годы особенно широкую известность в связи со своими работами в области туберкулеза, по дороге на курорт решила навестить дочь Женю.Мать и дочь очень любили друг друга.


Народная сказка

Из книги Газета Завтра 7 (1056 2014) автора Завтра Газета

Народная сказка Сергей Угольников 13 февраля 2014 0 Культура «Левша» в Театре на Басманной Государственный музыкальный театр "На Басманной" под руководством Жанны Тертерян продолжает радовать зрителей постановками, основанными на русской классике. Вслед за мюзиклом


Сказка о Дьяволе

Из книги Хелависа и группа «Мельница». Не только песни [сборник] автора О`Шей Наталья Хелависа

Сказка о Дьяволе Текст: Хелависа Жил однажды на свете Дьявол. По морям-океанам плавал. А меня никогда не видел, О тебе никогда не слышал. Он украл с неба ясный месяц И спустил ладьею на волны; Он приходит с ночным приливом, У него весло из оливы. Ты меня ждала на


Сказка XX века

Из книги Империя «трёх бриллиантов» автора Бандура Юрий Николаевич

Сказка XX века В рекламной брошюре, выпущенной «Мицубиси» к своему столетию, анонимные авторы её проделали несложный подсчёт. По их данным, только в 44 ведущих компаниях группы работает 340 тысяч человек. «Если, – размышляют составители брошюры, – предположить, что каждый


Новогодняя сказка

Из книги Вся кремлевская рать. Краткая история современной России автора Зыгарь Михаил Викторович

Новогодняя сказка 31 декабря Александр Волошин, глава администрации президента Бориса Ельцина, написал заявление об отставке. За час до этого его начальник, президент Ельцин, сам подал в отставку и назначил премьер-министра Путина исполняющим обязанности президента. Это