Вседозволенность: распад этики

We use cookies. Read the Privacy and Cookie Policy

Вседозволенность: распад этики

15. Цензура и табу. Цензура у нас ассоциируется с тоталитаризмом, демократия – со свободой, а свобода – с дозволенностью всего, что не несет явный вред безопасности, здоровью и благополучию индивидуума. Это отсутствие вреда отграничивает дозволенность от вседозволенности и приветствуется.

Но. Но. Что такое табу, ограничение, запрет? Дополнительные заборы и перегородки в жизни. А иначе: усложнение структуры социокультурного пространства. Что значит снять табу? Упростить структуру жизни общества. А тем самым: снизить энергетическую напряженность структуры и повысить ее энтропию. Шаг к хаосу. А хаос – это конец, распад, смешение всего, разрушение структурного порядка, гибель.

Сплошные запреты – гибель через окаменение. Снятие всех запретов – гибель через рассыпание песком. Но: запретить вообще все в принципе невозможно – разрешить вообще все в принципе возможно. (Типа: никого нельзя сделать бессмертным – но любого можно убить.)

Средневековые рамки христианской цензуры зажимали мысль и чувство и тормозили развитие. Рамки расширяли и ломали, и сравнительно либеральный XIX век явил определенное равновесие между желанием и запретом: Большой Рывок научно-технического, социального и культурного прогресса. И маятник естественным порядком пошел дальше в сторону вседозволенности.

За определенной точкой дальнейшее увеличение свобод и прав личности – деструктивно и ведет к распаду общества. Ряд нынешних свобод привел бы человека XIX века, создателя нашей цивилизации, в недоумение, шок, ужас.

Снятие табу, безвредное на первый взгляд и расширяющее права личности никому не в ущерб – может быть вредно самим своим фактом: повышением социальной энтропии, понижением социальной энергии, содержащейся в самой структуризации социума.

Любое снятие табу снижает упорядоченность системы. Высвободившаяся при этом энергия, ранее «законсервированная» в структуре, может сублимироваться в созидание (наука, культура, т. д.) – а может рассеиваться в незначимых индивидуальных актах анархизированного пространства. Ну – можно пустить сжатый гелий из баллона в дирижабль, а можно выпустить в воздух.

Цензура – это стены не только тюрьмы, но и дома, но и убежища. Превращая тюрьму в нормальное жилище, надо сносить стены осмотрительно.

16. Язык. Большинство языков содержит табуированные выражения. Их применение – акт экспрессии. Нарушить табу – это сильное действие, соответствующее сильным ощущениям.

Именно запрещенностью, неформальностью мата определяется его высокая энергетичность и многозначность, многофункциональность: выражение крайней степени и порицания, и одобрения, выражение неформальности отношений (хотя бы в конкретном случае) между говорящим и слушающим, возможность замены им любого слова в контексте (эдакий «лингвистический джокер»), самоутверждение через взлом табу, юмористический эффект от включения запретного стилистического пласта и т. д.

Снятие запрета с определенной лексики – да означает просто уничтожение запретной лексики. Слова остались – а запретных слов не осталось. Ну – такие же сочетания фонем, как в любых других словах, вот и вся свобода языка…

Мы убрали перегородку. И упростили структуру языка. И в ней нет больше сверхсильных и сверхэнергичных слов. А к сотням тысяч слов нормативного лексикона прибавилось всего-то несколько синонимов.

Мы думали, что обогатим нормативный язык. А на самом деле обеднили язык в общем. И не осталось нам больше таких слов, от которых собеседник выпучит глаза и потянется за канделябром.

Это повышение языковой энтропии. Понижение энергетики языка. Обеднение лингвистических возможностей. Даровав табуированной зоне права гражданства, мы выпустили из нее пар.

Мы лишили себя условности, которую предки специально создали для возможности пущих эффектов. В результате наш либерализованный язык стал менее выразителен и энергичен.

Изящная студентка и пьяный хулиган заговорили одинаково и стали меньше отличаться друг от друга.

Это шаг вперед? Это шаг вниз, к хаосу, всеобщей нивелированности, усредненности, распаду.

Заметим, что мы живем отчасти в аспекте языка и посредством языка, и в языковых процессах находят выражение процессы нашей жизни.

17. Половая мораль. Аналогичным образом раскрепостили, убрали уйму запретов и тем самым упростили структуру социума, повысив энтропию и, соответственно, понизив энергетику.

А). Однополая любовь и однополые браки. Обрели гражданские права. Покушение на них сегодня предосудительно. В некоторых кругах искусства и шоу-бизнеса быть геем даже модно, это стильно. «Кому от этого плохо?..» Улью, в котором живут пчелы, от этого плохо. Дети не рождаются (уже упоминали) – это явное следствие. Снижение энергетики общества – это неявное, объективное следствие. Человечество двуполо. Сдвиг в сторону стирания разницы между полами – это сдвиг к гибели, бесплодию, исчезновению. Это как уменьшение разности потенциалов двух полюсов – означает снижение энергоемкости батареи.

Врожденный гомосексуализм «трех процентов» – это брак природы, без него не обходится: посочувствовать. Гомосексуализм тюрьмы – отчасти понятно вынужденный: карать насилие, но понять можно. Но уравнять патологию в правах с нормой – означает разрушать норму. Означает отрицать само понятие «гетеросексуализма» как половой нормы. Отрицание природной нормы – это сдвиг к вырождению и исчезновению вида (в конкретном случае – этноса).

Половой инстинкт, проявляющийся в вожделении мужчиной женщины, – в то же время проявляется «негативно» в рефлекторном отвращении мужчины к половому акту с мужчиной. Биологические и психологические основы поведения «самца» определяют это. (Речь сейчас о норме, а не нескольких процентах исключений, обусловленных хромосомным сдвигом.)

Что же говорит сегодняшняя «цивилизованная мораль»? Что как бы то ни было выказывать отрицательное, неравноправное отношение к гомосексуализму – это «гетеросексуальный шовинизм», отсталость, хамство, геноцид: осудить и наказать хамов.

Нормальному мужчине предписано давить в себе естественную биологическую реакцию: тебя тошнит от гея, а ты стыдись своих чувств, дави, изгоняй. (Кстати о неврозах.)

И нет бы оставить геев в покое: ну, пусть устраиваются как могут. Нет: их права «сексуального меньшинства» надо уважать и оберегать – и при прочих равных предоставлять им преимущество при занятии выгодных рабочих мест и т. п.

Древние эллины тоже любили мальчиков? А вы сверьтесь с хронологией: это был как раз «золотой век», предвестник и начало упадка и саморазрушения.

На что может рассчитывать цивилизация, отдающая предпочтение патологии перед нормой?

Б). Свобода связей. Да хоть ты ею объешься. Живи с кем хочешь, как хочешь и сколько хочешь. Двуполо, однополо, индивидуально и коллективно. Никто не осудит. Это нормально. Понятие «прелюбодеяния» утеряло смысл. (За исключением юридического при измене одного из супругов в ряде стран – это может служить основанием для развода с материальными потерями для уличенной стороны. А может и не служить: что дозволено американскому президенту – дозволено и быку. При супружеском согласии – живи муж (жена) хоть со всем Голливудом.)

В). Секс-шоу-бизнес. Порноиндустрия. Видеокассеты. Секс-телефоны. Секс-шоу Дании, Швеции, Германии, Франции – акты на сцене, участвуйте, щупайте. Стриптиз. Топлес-бары. Глянцевые журналы. Секс-шопы с кабинками для онанизма (пардон, самоудовлетворения). Для любителей покажут, как какают, писают и, э-э, имеют козочек и собачек. «А кому от этого плохо? Это так хорошо!..»

Фрейд бы даже удивился, сколько либидо можно и без сублимации и без прямого назначения выпустить паром даже не в свисток, а в окружающее пространство.

Секс-бизнес как снижение энергетики общества.

А на корягу-жену после этого можно польститься только спьяну и от голодного отчаянья. Кстати о детях и импотенции.

Г). Цензура обнажения. На цивилизованном пляже прикрыты только собственно гениталии. На нудистском пляже, которых все больше, ходят а’натюрель. Прозрачные наряды, отсутствие видимого белья. Обязательно потрахаться голыми в кинофильме: для кассы и реализма.

О нет, все это красиво, приятно, привлекательно и замечательно. Да здравствует свобода, мы ее ждали. Но. Но:

Когда интимное становится публичным, оно исчезает.

Мы обрели много голого тела, но лишились этого как интима.

Чего нет? Трепета, волнения, дрожи, заикания и прочей лирической чуши? Э нет. Энергетика снизилась. Где все можно – там этого всего меньше хочется.

Где меньше энергии надо приложить, чтоб чего-то добиться – там, во-первых, появляется менее энергичный стереотип поведения и одновременно менее энергичный «-тип», носитель этого «стерео-»; а во-вторых, неизрасходованная на чисто сексуальные проблемы энергия ищет других точек приложения – и в благополучном обществе их не находит! Ломится на рок-концерт, играет в компьютерные игры и садится на наркотики.

Распишитесь в квитанции о получении свободы и наклейте ее себе на причинное место.

Д). Называем все своими именами. Дети, следите за рекламой. Перед половым актом угостите партнера презервативом. Он надевается на половой член, который вводится во влагалище. Безопасный секс – ваш выбор. Это культурно, сознательно и заботливо, стесняться тут нечего. Все так должны делать. Чтоб не залететь и не заболеть.

Скажите, пожалуйста, – а менее тупо, не с такой дебильной бестактностью, никак нельзя? А наряду со стопой учебников поголовно обеспечить школьников седьмого, скажем, класса четырехстраничной брошюрой, которую они прочтут сразу, будьте спокойны – это нельзя?

А – зачем? Что естественно – то не безобразно. Обо всем следует говорить публично.

Что плохого в официальной отмене стыдливости? А то, что с отменой понятия – отменяется и его противоположность: где нет стыдливости – там нет и цинизма, ибо цинизм есть норма поведения, не более чем.

Все то же обеднение, упрощение структуры – оно же снижение энергетики.

Публичная «бюрократизация интима» – это деидеализация, деромантизация, уничтожение табу: замена лексики интимной, стилистически окрашенной – на медицинскую, научную, стилистически отчужденную, казенную, обобщенно-нейтральную, бесчувственную.

Вместо заикания, потливости и неуклюжих маневров в сторону дивана – дружеское предложение: «Давай позанимаемся сексом» – непринужденно и легко. От рыцарского романа, где он гремит латами, а она путается в шнурках, – сдвиг в сторону искусственного осеменения коровы.

Скажи мне, как они любят, и я скажу, чего от них ждать.

Скажи мне, что они говорят, и я скажу, о чем они молчат.

Снижение идеального аспекта любви – это свидетельство и часть общего снижения идеалов общества: что вполне говорит об его упадке.

Е). Революция и проституция. Сделать проституцию такой же нормальной профессией, как любая другая, довольно просто.

Во-первых, надо открыто утвердить, что любой секс – это не более чем нормально, это все делают, и стыдиться тут абсолютно нечего. Во-вторых, надо открыто признать, что если от этого кому-то хорошо и никому не плохо – то в этом ничего плохого. В-третьих, надо вспомнить, что спрос рождает предложение. В-четвертых, никакие половые связи ни в каком количестве никого не позорят и позорить не могут. В-пятых, каждый зарабатывает деньги как может, а честный высокий заработок хорош и даже почетен. В-шестых, назовем проституток «секс-работниками», это придаст легальное и даже положительное звучание стилистически скомпрометированному понятию «проститутка», а то оно звучит как-то презрительно-ругательно, а это нехорошо. В крайнем случае «девушка по вызову», «платная девушка». В-седьмых, пригласим проституток на телешоу, возьмем у них интервью для газет, пусть все увидят, что это нормальные женщины, отнесемся к ним с уважением.

Таким образом. Если все говорится вслух. Если в сексе нет никаких табу. Если у проститутки присутствует нормальная тяга к хорошей жизни, а проституцией она заработает гораздо больше, чем любым другим способом. Если любой человек заслуживает уважения. Если мужчины сами хотят делать с ними секс и добровольно платят за это деньги. И если интимное официально отменяется и делается публичным. То что же должно мешать девушке зарабатывать на жизнь проституцией? Работа – деньги, и иногда даже удовольствие.

Проституция была всегда. Но не всегда проститутки «позиционировали» себя как «секс-работников», нормальных и полноправных членов общества. И не всегда общество имело их за таковых.

Когда нормальные студентки, нормальные работницы, нормальные матери подрабатывают, а на самом деле только и зарабатывают, на жизнь проституцией – это что, это нет разницы между «порядочной женщиной» и проституткой? Ну, как бы есть, замуж они хотят за тех, кто об их делах мало осведомлен, а то и ей неприятно его знание, и он не жениться может. Но общество относится к этому с пониманием. Не осуждает, в общем.

И вы удивляетесь, что приличный мусульманин считает большинство белых женщин шлюхами? А кем ему их считать? А различить как?

И вы искренне полагаете, что общество, где сплошь и рядом исчезает грань между «нормальной женщиной» и проституткой – не больное общество?

От бедности? А в прошлые века богаче жили? Ах, тогда была темнота. А сейчас свет. В этом свете все хотят денег сильнее, чем в той темноте. Уже мало не умирать от голода – цивилизованному человеку необходимы нормальные блага цивилизации: модные шмотки, тачка, нормальное питание, приличная квартира, отдохнуть съездить в нормальное место. И мы не можем осуждать тех, кто зарабатывает на это проституцией.

Осуждать не будем. А вывод сделать стоит.

Хана такому обществу, где исчезли архаичные и наивные ныне понятия вроде чести, стыдливости, верности, идеала и прочих романтик.

Что стоит на рубле – под рублем и развалится.

Цивилизация, где женщина легко становится шлюхой, как бы продолжая при этом оставаться нормальной женщиной, – это обреченная, больная, меченая знаком близкой гибели цивилизация.

Переставая вообще оперировать понятием «порок» – мы тем самым перемешиваем порок с нормой воедино и теряем нравственные ориентиры. Это значит что? Это значит: стремление к деньгам остается, а стремление к чему-то большему, что главнее денег – как-то исчезает.

Упрощение структуры, энтропия, спад энергетики, путь в хаос; и не пакуйте чемоданы, Харон берет только одну монету.

Содом и Гоморра.

18. Честь и честность? Когда-то не понимавшие воровства и обмана персы презирали греков: «Что можно сказать о народе, который определил специальные места, где люди обманывают друг друга?» Имелась в виду торговля на рынках.

И вот мы живем в рыночном мире.

«Сегодня один законник с портфелем прикарманит денег больше, чем сотня ребят с пистолетами», – поучает гангстер-ветеран своих детей.

Не пойман – не вор: вот принцип цивилизованного правового общества. Все могут знать, кто обокрал человека (предприятие, город, отрасль, страну) – но если это невозможно доказать юридически, со скрупулезным соблюдением всех параграфов процессуальных норм – вор пребывает в статусе честного человека и полноправного гражданина, и ходит с гордо поднятой головой. Все могут знать, что он запугал потерпевших и убил свидетелей – но коли исчезли доказательства, то не моги замарать кристального человека публичным подозрением. Не то влиятельный адвокат, при связях и взятках, выиграет вчиненный тебе иск о защите чести и достоинства, обдерет на кучу денег и выставит на посмешище.

Не кодекс чести, не поединок, не общественное мнение – но наемные бойцы и платные крючкотворы обеспечивают «честь» циничному хищнику.

Можно обокрасть пенсионеров и сирот, изнасиловать девушку и зарезать спящего – и, обеспечив себе деньгами, угрозой и хитростью оправдательное решение беспомощного суда, продолжать оставаться влиятельной личностью, определяющей судьбы общества.

А неформальное неуважение никого не волнует. Достаточно формального. Плюс уважение к силе.

19. Совесть? Можно обмануть, можно предать – это нормально, это тактика поведения. Схваченного за руку афериста совесть не беспокоит – лишь бы сохранить больше денег и не сесть в тюрьму.

Разницы между честным и бес-честным человеком практически не существует. Вроде бы все ее и знают – причем знают тоже все меньше, – а вроде бы ее и нет. «После рукопожатия бизнесмена пересчитай пальцы на руке», – советует добродушная шутка.

Этика пауков в банке. Если ближний хочет тебя кинуть – будь настороже, не доверяй и проверяй, и не обижайся – не на что, тут ничего личного, это просто бизнес, нормально, такова жизнь: держи дистанцию и продолжай поддерживать отношения, если это тебе зачем-то нужно.

20. Не убий? Ну – всегда и воровали, и обманывали, и убивали. Но всегда знали, кто есть кто, и в душе относились соответственно.

Сегодня меняется само отношение. В сторону безграничного расширения нормы.

«Киллер» – это совсем не то, что «душегуб» или «убивец». Это такая профессия. Такой бизнес. Непростой, опасный и даже романтичный. Убитый – неважен, отнятая жизнь – неважна, это просто условия игры. Киллер может быть честным, чувствительным, не лишенным благородства – в общем, привлекательным человеком. Таким нередко изображают его киношники, беллетристы и журналисты – те, кто формирует мнение общества.

И не врага ведь заклятого убить – а незнакомого человека, за деньги, хладнокровно и деловито.

«Наемный убийца» – это был пария, подонок, неприкасаемый. Недочеловек. А киллер – это почти рыцарь плаща и кинжала, «Подвиг разведчика». Крутой парень, профессионал, спецназовец-неформал.

Все можно. Все можно.

21. Не давай денег в рост? Ну что вы, деньги – это товар, их прокат имеет свою стоимость, банковская система – основа современной экономики. Это правильно, это хорошо, куда ж мы без экономики. Честь и слава банкирам?

Знаете. Мы в основном не вегетарианцы. Мясоеды. И любим это дело. И, кстати, работа мясника – не только необходимая, но и тяжелая работа. Но никто, кажется, не заявлял, что перерезать горло теленку – это хорошо. И даже отрубить голову менее осмысленному и трогательному гусю. Жизнь такая. Что делать. Есть надо.

Ростовщики нужны. От них польза экономике. Спрос на них рождает предложение. Перед ними заискивают.

Но как-то до последних времен ростовщик и рыцарь не уравнивались в престиже и общественном к ним отношении. И более того – никогда ростовщик не объявлялся более почетным гражданином, чем прочие, на том основании, что у него больше денег. Деньги-то у него брали, а самого-то скорее презирали: нашей нуждой пользуется, кровосос, и нашим трудом богатеет.

И вот капитализм, демократия, экономика и процветание. И всякий труд почетен, и всякое богатство почтенно, а собственность священна. И заискиватели, подконтрольная пресса и морально недоразвитые ученые-экономисты (некоторые) стали объявлять ростовщика венцом творения. Солью земли и осью государства.

Меркантилизация морали. Сближение морали к материи. Поглавнение земного и золотого. Ослабление морали как оппозиции земному набитому брюху. Кто платит, тот заказывает музыку. И не блаженны нищие. И если ты такой умный, то отчего не богатый: сугубо материальный успех наделяется умственными и моральными достоинствами. И богатые сквозь золотое игольное ушко шире Триумфальной арки первыми въезжают в Царствие Небесное на лимузинах.

Золотой телец.

Сближение морального с сугубо материальным означает все то же – снижение разности потенциалов, ослабление импульса к развитию общества, снижение энергетики – упрощение структуры.

22. Паразитизм. Развитые социальные гарантии позволяют все большему числу людей жить не работая: пьют-едят, живут в домах и одеваются. И они не стыдятся этого – этого хотят, добиваются, ловчат, хвастаются друг перед другом обманом государства – то есть налогоплательщиков, работников, которые их содержат. «Социальщики» борются за свои права, выходят на демонстрации.

Мораль дармоедства охватывает все более широкое пространство в цивилизованных странах. Специальные организации вышибают из бюджетов деньги на содержание физически полноценных людей, которые согласны отнюдь не на любую работу, а все чаще и вообще не хотят работать – и так хорошо.

С одной стороны – это признак мощи государства. А с другой – падение мотивации к труду. А любое поощрение безделья – есть что? – шаг к саморазрушению.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.